Сирены воздушной тревоги воют без устали. Так что, если говорить о времени, его у меня осталось не много. Я и оба моих друга ждем только подтверждения того, что это письмо доставлено в Цюрих тайным курьером. Когда мы узнаем, что оно пришло по назначению, мы реализуем заключенный нами пакт. Пакт со смертью — каждый своей собственной рукой.

Внемли моей мольбе. Помоги нам обрести успокоение. Следует искупить вину.

Вот наш завет, сын. Мой единственный сын, которого я не знаю, но которому я поверил свою печаль. Живи с ней, чти ее, ибо я прошу тебя совершить благородное деяние.

Твой отец

Генрих Клаузен".

* * *

Холкрофт положил письмо на стол текстом вниз и посмотрел сквозь иллюминатор на голубое небо над облаками. Вдали виднелся дымовой шлейф другого самолета. Ноэль пробежал взглядом вдоль белой полоски, пока не наткнулся на серебряную точку на краю неба.

Он стал думать о письме. В который уже раз. Письмо слишком сентиментально! Эти исполненные мелодраматизма фразы были явно из другой эпохи. Что, впрочем, не ослабляло силу воздействия письма, напротив, добавляло убедительности тому, что было в нем сказано. Искренность Клаузена нельзя было подвергнуть сомнению, этот крик вырвался из души.

О чем, к сожалению, в письме упоминалось лишь мимоходом, так это о самом гениальном плане. Гениальном по своей простоте, необычном в смысле использования фактора времени и финансовых законов, с помощью которых этот план одновременно проводился в жизнь и надежно защищался. Ибо те трое поняли, что значительная сумма, которую они утаили, была так велика, что ее невозможно было спрятать на дне озера или в банковском сейфе. Сотни миллионов долларов должны были вращаться в международной финансовой сфере, и их сохранность ни в коем случае не должна была зависеть от нестойких валют или жуликоватых брокеров, которые могли бы втихаря конвертировать и распродавать эти сомнительные вклады.

Большие деньги надо было положить на депозит и ответственность за их неприкосновенность возложить на одно из наиболее почтенных в мире учреждений — «Ла Гран банк де Женев». Подобное учреждение просто не могло бы допустить никаких злоупотреблений, если бы встал вопрос о снятии вклада: это была финансовая скала. Все условия договора, заключенного с вкладчиками, должны были строго соблюдаться. Все было абсолютно легально с точки зрения швейцарских законов. Сделка была тайная — как это обычно и бывает в подобных делах, — но неукоснительно связанная уважением к существующему законодательству и в этом смысле полностью созвучная времени. Букву контракта невозможно было нарушить; цели же контракта излагались в сопутствующем письме.

Даже допустить возможность обмана или нарушения условий договора было немыслимо. Тридцать лет... пятьдесят лет... для финансового календаря это весьма незначительный срок.

Ноэль потянулся к атташе-кейсу и раскрыл его. Он сунул письмо в кармашек и достал документ, составленный советом директоров «Ла Гран банк де Женев». Документ был заключен в кожаную папку, точно завещание, — чем он до некоторой степени и являлся. Холкрофт откинулся на спинку кресла и отогнул металлический зажим, после чего папка раскрылась, и его взору предстала первая страница документа.

Мой завет,мысленно повторил Холкрофт.

Он побежал глазами по строчкам, уже ставшим ему знакомыми, перелистывая странички и останавливаясь на наиболее важных пунктах.

Друзей Клаузена и его сообщников по этой суперкраже звали Эрих Кесслер и Вильгельм фон Тибольт. Эти имена имели значение не столько для того, чтобы установить личность обоих, сколько для поиска их оставшихся в живых старших детей. Это было первое условие договора. Хотя официальным распорядителем вклада являлся некий Ноэль С. Холкрофт, американский гражданин, депозит мог быть выдан лишь по предъявлении подписей старших детей всех тех вкладчиков и лишь в случае, если директора женевского банка удостоверялись в том, что каждый ребенок соглашался с условиями и целями, поставленными вкладчиками относительно расходования этих средств.