Это для него приготовили стрихнин! И конвульсии агонизирующего тела, и острая пронзающая боль — все это должно было произойти с ним. Ужасная смерть ожидала его!

Он посмотрел на стоящий перед ним на столике стакан. Холкрофт не заметил, как обхватил его пальцами.

«Вы заказывали виски со льдом...»

Он оттолкнул стакан и вдруг понял, что не может больше оставаться за этим столиком, находиться в этом салоне. Надо уносить ноги. Надо отогнать страшные воспоминания. Они так отчетливы, так реальны, так ужасны...

Холкрофт встал и нетвердым шагом направился к лестнице. Пьяный смех то и дело перемежался нескончаемым страдальческим воплем, который был зловещим гласом внезапной смерти. Никто из пассажиров не мог слышать эти звуки, гремевшие у него в ушах.

Он спустился вниз. Свет в салоне был притушен, несколько пассажиров зажгли у себя над головой крошечные лампы и читали. Остальные спали.

Ноэль не понимал, что с ним происходит. Грохот в ушах не умолкал. Страшные картины не исчезали. Его затошнило, и ему захотелось извергнуть этот страх, который застрял где-то глубоко в желудке. Где тут туалет? В кухонном отсеке? За кухонным отсеком? За занавеской, вот где. Или нет? Он отдернул занавеску.

Внезапно его взгляд оказался прикованным к креслу первого ряда во втором салоне. Человек шевельнулся во сне. Мужчина мощного сложения, чье лицо было ему знакомо. Он его уже где-то видел. Он не мог вспомнить где, но был уверен: видел! Лицо, искаженное гримасой ужаса, — человек пробегал мимо, очень близко от него... что же это за лицо? Что-то мимолетное отпечаталось в его сознании. Но что?

Ах да — брови! Густые, полумесяцем, кустистые, черные с проседью. Где же он их видел, эти черные с проседью брови? Почему эти густые брови вызывают у него воспоминание о каком-то акте насилия? Где же это было? Он никак не мог вспомнить, и от этого почувствовал, как кровь застучала в висках. Пульсация усиливалась. Виски сковала тупая боль.

И вдруг человек с густыми бровями проснулся, словно ощутил на себе чей-то взгляд. Их глаза встретились. И они тотчас узнали друг друга.

И в это мгновение родилось воспоминание о кровопролитии. Где? Когда?

Холкрофт неловко кивнул, уже не сознавая, что делает. Боль пронзила желудок, словно лезвие ножа. В голове быстро-быстро застучали тяжелые молотки. На мгновение он забыл, где находится. Потом вспомнил, и в мозгу вновь всплыли знакомые картины убийства, жертвой которого, не будь той счастливой случайности, стал бы он.

Ему захотелось вернуться на свое место. Надо успокоиться, взять себя в руки, перетерпеть боль, переждать, пока закончится этот дикий колотун. Он повернулся и быстро прошел за занавеску, через кухню, обратно в салон первого класса.

Он сел в свое кресло. Кругом была полутьма, и, слава Богу, место рядом с ним пустовало. Он откинул голову на мягкий подголовник и прикрыл глаза, изо всех сил пытаясь отогнать видение страшного лица человека, который доживал последние секунды. И не смог.

То лицо стало его собственным лицом.

Потом черты расплылись, словно плоть расплавилась — но всего лишь на мгновение, чтобы затем затвердеть и обрести новую форму. Это новое лицо принадлежало незнакомому человеку. Странное остроскулое лицо, чем-то ему знакомое, но в общем — неузнаваемое.

У Холкрофта перебило дыхание. Он никогда не видел этого лица, но вдруг он узнал его. Инстинктивно. Это было лицо Генриха Клаузена. Человека, который страдал тридцать лет назад. Незнакомого отца, заключившего пакт со смертью.

Холкрофт открыл глаза, стекающий со лба пот застил взгляд, в глазах защипало. Он понял еще одну истину, но пока не был уверен, хочет ли он ее признать.