Вытравлены и переправлены. Химически вытравлены, аккуратно исправлены. Вот что поразило его! Даты рождения! На каждой странице, испещренной рядами чисел, чуть ли не каждая цифра была незаметно исправлена. Так, тройка превратилась в восьмерку, единица в десятку, двойка в ноль, там дорисован кружок, здесь линия продолжена вниз, а тут добавлена лишняя закорючка. И так на каждой странице во всей картотеке, составленной в промежутке между июнем и июлем 1945 года. Даты рождения всех детей, въехавших в Бразилию, были исправлены таким образом, что все они оказывались рожденными до 1938 года!

Это было дьявольски хитроумное мошенничество, которое потребовало долгой и кропотливой проработки.

Прервать охоту уже на первом этапе! Но сделать это так чтобы комар носа не подточил. Крошечные цифры, доверчиво — и торопливо — записанные неведомыми чиновниками иммиграционной службы более тридцати лет назад. Списанные с давным-давно уничтоженных документов, многие из которых были, несомненно, фальшивыми. И теперь уже бесполезно пытаться восстановить, подтвердить или опровергнуть верность этих записей. Время и тайные заговоры сделали это попросту невозможным. Чего же тут удивляться, что в документах не оказалось никого, кто хотя бы отдаленно напоминал фон Тибольтов! Боже, Боже, ну и обман!

Ноэль достал зажигалку, чтобы осветить страницу, на которой его острый глаз заметил множество маленьких исправлений.

— Сеньор! Это запрещено! — громовым голосом произнес переводчик у него за спиной. — Эти старые листы легко воспламеняются. Мы не можем рисковать.

И тут Холкрофту все стало ясно. Так вот почему в этой каморке такой тусклый свет, вот почему тут нет окон!

— О, разумеется, — сказал он, убирая зажигалку. — Наверное, и эти ящики нельзя выносить из этой комнаты?

— Нельзя, сеньор.

— И разумеется, здесь нет дополнительных ламп, а у вас нет фонарика. Не так ли?

— Сеньор, — прервал его переводчик вежливо, даже обиженно. — Мы провели с вами почти три часа. Мы старались оказать вам посильную помощь, но, видите ли, у нас есть иные дела. Так что если вы закончили...

— Полагаю, вы могли предвидеть итог моих поисков заранее, — бросил Холкрофт. — Да, я закончил. Здесь.

Он вышел на залитую солнцем улицу, пытаясь осмыслить происходящее. Мягкий океанский бриз погасил в нем гнев и отчаяние. Он двинулся по белой набережной, за которой расстилались золотые пески Гуанабары. Время от времени Холкрофт останавливался и, перегнувшись через перила, смотрел на игры взрослых и детей на пляже. Красивые люди, купающиеся в солнечных лучах, и сами ослепительные, как солнце. Изящество искусно сочеталось в них с самодовольством. Здесь повсюду витал аромат денег, о чем свидетельствовали золотистые, умащенные маслом загорелые тела, многие из которых были слишком совершенных форм, слишком красивы, лишены физических изъянов. И все же-в чем своеобразие этого места? Если и было в Копакабане нечто особенное, оно ускользало от Холкрофта.

Он миновал отрезок пляжа перед отелем и скользнул взглядом по стене гостиницы, пытаясь найти свое окно. В какой-то момент ему показалось, что он его нашел, но потом понял, что ошибся. В окне за занавеской маячили две фигуры.

Он вернулся к перилам набережной и закурил. Пламя зажигалки заставило его вновь вспомнить о ящиках с документами тридцатилетней давности, которые так тщательно «прооперировали». Неужели все эти изменения были внесены только из-за него? Или и раньше кто-то уже искал фон Тибольтов? Какой бы ни был ответ на этот вопрос, Холкрофту надо искать другой источник информации. Или источники.

La comunidad alemana. Холкрофт вспомнил, что говорил ему бразильский атташе в Нью-Йорке. Атташе сказал, что в Бразилии есть три-четыре семьи, которые выступают в роли верховных арбитров во всех делах немецкой общины.