Повисло молчание. Калиф снова принялся за своего жареного осьминога. Браво, у которого пропал аппетит, отвернувшись, смотрел на город. Ярко освещенные здания, облепившие края ущелий, напоминали незаживающие шрамы. А ниже — ниже распростерлась темная бездна. Ущелья казались бездонными, уходящими к центру земли. По мостам двигались непрерывные потоки людей. Браво увидел стайку женщин, молодых, симпатичных; возможно, очередные девицы легкого поведения, ненадолго вышедшие развеяться. Мимо прошли старик с маленьким мальчиком; тяжелая, широкая рука деда лежала на узком детском плече. Мальчик поднял глаза и о чем-то спросил; морщинистое лицо старика осветила чудная улыбка, омолодившая его лет на двадцать.

— Скажите, — повернувшись к Калифу, спросил Браво, — в Трапезунде есть сколько-нибудь значительная постройка с винтовой лестницей?

Калиф на секунду задумался.

— Есть. Мечеть Зигана. Почему ты спрашиваешь?

Почему? Первое из записанных Декстером на изнанке бархатного футляра слов, vine — «лоза», в Средние века означало также винтовую лестницу с ее напоминающими изящную виноградную ветвь изгибами.

— Ну же, Браво, — сказал Калиф. — Ты ничего не ешь. Грех пренебрегать таким прекрасным обедом.

В его голосе звучала очевидная доброжелательность, и Браво решился высказать затаенную мысль.

— Что касается веры… С тех пор, как я отправился в это путешествие, отец все время является мне во сне и… не только. Сначала я не обращал внимания, полагая, что это последствия шока после его ужасной гибели, но теперь я уже не уверен. Я чувствую, что… Как будто отец до сих пор где-то рядом со мной.

Грубое лицо Калифа расплылось в ослепительной улыбке.

— Думаю, Браво, что касается веры, — ты на правильном пути.

— Тайны, — сказала Камилла Мюльманн, — у всех нас есть свои тайны, и, видит бог, я не исключение…

Они с Дженни успели на последний вечерний рейс из Венеции, через Стамбул, и теперь тряслись в такси, несущемся из аэропорта в центр Трапезунда. Небо, все еще темно-синее, стремительно бледнело на горизонте, тут и там рассеивали сумрак фонари, испускающие тусклый желтый, словно радиоактивный, свет.

— Я любила одного человека, а он обошелся со мной плохо — очень плохо. — Камилла покачала головой, горько улыбаясь. — Какая женщина не проходила через такое хотя бы однажды в жизни? Но вот что действительно интересно, так это почему, почему мы выбираем тех мужчин, которые оскорбляют нас, делают нам больно — физически, психологически, эмоционально. Неужели мы хотим быть оскорбленными, Дженни, неужели мы подсознательно считаем, что заслужили наказание? Или же это порочная традиция, поколениями передающаяся от униженных матерей дочерям? Неужели мы не можем сбросить ярмо только потому, что этого не сделали наши матери и бабушки?

Дженни покачала головой.

— Не думаю, что это имеет такое уж большое значение. Гораздо важнее то, что каждая из нас может принять новое, смелое решение… и измениться сама.

Камилла вздернула брови.

— Как? Каким образом, когда мужчины встают на нашем пути, куда бы мы ни повернули?

— Ну… конечно, можно выбрать совершенно другую дорогу, отвернуться от всего, что создано мужчинами, оставить им все то, что они так яростно защищают. — Дженни помолчала, глядя в окно на проносящиеся мимо бетонные сооружения — язвы, разрастающиеся на прекрасных зеленых склонах древнего Понта. — Когда-то я полагала, что нужно поступать именно так.