В воздухе стоял тяжелый запах больших денег, — запах пролитой крови и горького пота, жадности, жажды власти и лжи… Здесь пульсировало сердце современного Трапезунда. Вопреки внешнему впечатлению, город по-прежнему оставался связующим звеном между Востоком и Западом. Деньги и товары стекались в Трапезунд, а отсюда по налаженным путям струились, как струится кровь по сосудам, во все части света. Капиталы предприимчивых дельцов преумножались с немыслимой скоростью, независимо от их национальности, религиозной принадлежности и политических убеждений.

Они ждали, когда Картли освободится, а Браво тем временем разглядывал его. Кряжистый, плотный, он производил опасное впечатление, — моток колючей проволоки, а не человек. У него были широко расставленные глаза уличного бойца, густые, курчавые черные волосы и неожиданно светлые бледно-голубые глаза, обрамленные длинными ресницами. Вытянутая, как мяч для регби, голова низко сидела на короткой шее, словно уйдя в плечи за долгие годы сражений за себя, за свою семью и родную землю.

Картли заметил Калифа и коротко кивнул. Потом его взгляд остановился на Браво, и светлые глаза едва заметно расширились — всего на мгновение, так что никто, кроме Браво, не успел этого заметить.

Мелодия сменилась. Окружившие Картли плотным кольцом люди расступились и быстро разошлись. Подведя Браво поближе, Калиф представил своего спутника. Картли протянул для рукопожатия правую руку, на которой было всего два пальца, — большой и указательный. Сжимая оставшиеся от остальных пальцев обрубки, Браво вспомнил слова Калифа, — Картли обезвреживал чеченские бомбы. Он представил, как одна из них взорвалась, изуродовав эту руку…

— Ваш отец был прекрасным человеком, — коротко сказал Картли на превосходном турецком. Щелкнув пальцами, он велел принести выпивку и разлил прозрачную жидкость из поданной бутылки по трем стаканам. Браво не стал спрашивать, что это. На вкус — просто жидкий огонь. Во рту напиток оставлял легкий привкус тмина и аниса.

Картли извинился и вернулся к телефонному разговору. Закончив беседу, он отдал телефон старшему сыну, — несомненно, это был его сын, копия Картли, только моложе — и провел гостей через неприметную дверь в задней стене помещения.

Узкий, извилистый коридор неожиданно закончился открытой бетонной террасой. Над головами хлопал на ветру полотняный навес. Дождь барабанил по крышам и мостовым старого города. Картли остановился, широко расставив ноги, и окинул взглядом пейзаж — ни дать ни взять бентамский петух, горделиво осматривающий свои владения, где был повержен не один десяток соперников. Уличные торговцы с их раскрашенными сувенирными куклами, тушеными морскими каракатицами и пиратскими копиями голливудских блокбастеров, поднимая глаза, смотрели на него, как мелкие оружейные дилеры на воротилу-мафиози, торгующего ядерными боеголовками.

Картли расцепил скрещенные на груди руки; вытащив тонкую черную сигарету, щелкнул золотой зажигалкой.

— Это место никак нельзя назвать цивилизованным, — произнес он, ни к кому из них конкретно не обращаясь. — Вот где ошиблись греки. Сойдя на берег в Трапезунде много веков назад, они попытались приручить его. Заблуждались и венецианцы, хотя они были умнее греков, не так доверчивы. В конечном счете, Трапезунд изначально принадлежал оттоманам, а они не были цивилизованным народом, о нет. Взгляните, в кого они превратились. Турки! А чего стоят эти русские спекулянты, на всех парах ринувшиеся через море за быстрыми барышами… — Картли мрачно покачал головой.