Андерсон-сама нежно привлекает податливую Эмико к себе.

— Немного же ты желаешь, — говорит он и медленно, задумчиво проводит пальцами по ее животу. — Нас ждут большие перемены. А может, и вас, пружинщиков. — Потом добавляет таинственно: — Белые кители и их законы — это не навсегда.

Эмико молит о спасении, а в ответ получает какие-то сказки.

«Радуйся, жадная девчонка, благодари за то, что уже имеешь», — думает она, скрывая разочарование, но в голосе сквозит досада.

— Я — пружинщица. Ничего не изменится, нас всегда будут презирать.

Усмехнувшись, он прижимает Эмико к себе.

— Ты уверена? — Андерсон, касаясь губами ее уха, заговорщически шепчет: — Помолись своему чеширьему богу — бакэнэко, и, как знать, может, я смогу дать тебе кое-что получше деревни в джунглях. Немного удачи — и будет тебе целый город.

Эмико отстраняется и грустно говорит:

— Я понимаю, что ты не можешь изменить мою судьбу. Но хотя бы не береди душу.

В ответ Андерсон-сама только хохочет.

26

Хок Сен притаился в улочке, идущей вдоль промышленной зоны фарангов. Уже ночь, но кители повсюду. Куда ни поверни — оцепления и белые формы. Ожидая разрешения на разгрузку, у набережных замерли парусники. В самом районе на каждом углу стоят министерские и разворачивают всех — рабочих, хозяев, владельцев магазинчиков. Пропускают только жителей соседних домов.

Хок Сен, у которого из документов — один желтый билет, полдня пробирался через город в обход постов. Маи очень не хватает — с парой молодых глаз и ушей было спокойнее, без нее он сидит в провонявшем мочой углу среди чеширов, глядит, как кители проверяют бумаги очередного прохожего, и клянет обстоятельства, отрезавшие его от «Спринглайфа». Стоило действовать смелее, рискнуть всем и вскрыть сейф, пока имелась возможность, но сейчас уже поздно, сейчас министерские контролируют каждый дюйм в городе и их самые ценные жертвы — желтобилетники. Они с удовольствием проверяют свои дубинки на китайских головах, учат уму-разуму. Если бы не авторитет Навозного царя, уже давно вырезали бы все население башен. Для министерства природы желтобилетники — та же эпидемия. Кители убили бы всех китайцев до последнего, потом сделали бы кхраб и извинились перед Дитя-королевой за излишнее усердие, но только в таком порядке.

Какая-то девушка показывает патрулю документы, проходит через оцепление и исчезает в переулках промышленного района. Цель так мучительно близка и так невыносимо недоступна.

Если подумать, то и к лучшему, что фабрику закрыли — так всем безопасней. Если бы не содержимое сейфа, Хок Сен сам сообщил бы о заражении и раз и навсегда покончил с этим, тамади, местом, но его манят документы, запертые в железном шкафу где-то над ядовитыми испарениями водорослевых резервуаров.

Старик готов от отчаяния рвать на себе последние волосы.

Он глядит на патруль, мысленно приказывает кителям уйти, посмотреть в другую сторону, молит Гуанинь и золотого толстяка Будая об удаче. Достать бы планы, получить поддержку Навозного царя, и такие откроются возможности, такая будет жизнь… Хок Сен снова станет делать подношения предкам, может, заведет жену, и даже сына, передаст ему свое имя. А может…

Мимо проходит патруль. Старик отступает подальше в тень и вспоминает, что зеленые повязки начинали точно так же: бродили по ночам и высматривали распущенные влюбленные парочки, которые держались за руки.

В те дни Хок Сен наставлял своих детей вести себя осторожнее и втолковывал: время строгих нравов приходит и уходит, и даже если у них нет вольницы, какая была у родителей, — что с того? Разве голодают, лишены семьи и добрых друзей? А за высокими стенами родительского дома уже не важно, что думают зеленые повязки.