Я встал со стула, подошел к одному из сундуков, открыл его, достал компас в стеклянном футляре, карту, вычерченную на пергаменте размером примерно метр на метр. После подошел к столу и раскрутил свиток.

— Вот тот континент, что еще не открыт, — я ткнул пальцем в Америку. — Тут есть растения, что мне нужны. Тут же можно добыть золото, но так же есть и серебро.

Генуэзец пристально стал рассматривать карту, прочерчивая пальцем возможные пути.

— Что тут написано? — спросил Понти.

— Индия, — с ленцой отвечал я.

Быстро прочертив линию вдоль Африки до Индии, Гильермо Понти задумался.

— И туда можно плавать. Но сначала — сюда, — я вновь уткнул палец в Центральную Америку.

— Мне смутно вериться, — выразил скепсис генуэзец.

— Не верь. Венеция поверит, или Пиза. А, нет, так уже скоро у меня будет парусный флот и команды из ромеев. И без тебя проберемся, — сказал я.

— Сложно будет. Арабы на Геркулесовых столбах остановят. Их, конечно знатно потрепал флот норманов, но это было уже давно, — Гильермо задумался, после продолжил: — чтобы ты не говорил о воровстве, я готов выкупить у тебя карту. Она же не единственная. А так же заплатить за то, чтобы более никто не видел подобное. Если все здесь правда… Карта стоит сто марок.

— Сто? — рассмеялся я. — Прежде всего, скажи мне, Генуя будет участвовать? Насчет технологий и торговли я бы договаривался после того, как у нас получится хотя бы пройти Геркулесовы Столбы.

— Мы будем участвовать уже даже для того, чтобы получить технологию зеркал, — сказал Гильермо Понти.

И начался изнурительный торг.

От автора:

Серия про попаданца в СССР, которую читает и слушает шестнадцать тысяч человек прямо сейчас

Глава 17

Я сидел в прекрасной меблированной комнате, я бы даже сказал роскошной. Это был третий этаж большого здания «Русского Дома», который все же правильно было бы назвать «Братским». Лоджия, а и такая тут имелась, была открыта и легкий бриз врывался в комнату со стороны Босфора, заставляя волноваться занавескам и балдахину над большой кроватью.

Я пригублял вино и вспоминал ту самую Евдокию, девочку с характером, но всё же казавшуюся нежной, безобидной, ребенком, которого хотелось защищать, опекать. И вот, сейчас то, что происходило в Константинополе, рушило образ девчонки, заставляя думать о ней, как о жестокой императрице, способной уничтожить всех своих врагов. И откуда же все это берется? Как девочки становятся циничными женщинами?

Утром Константинополь разбудили «огненные новости». Были сожжены три дома «по случайному стечению обстоятельств», именно в них проживали представители тех родов, которые могли быть замешаны в создании интриги против императрицы, соответственно и меня. Не трудно было все сопоставить и увериться, что люди, задумавшие опозорить Евдокию, сейчас убиты, сгорели во «вдруг» воспламенившихся домах. Причем, вместе со всеми своими домочадцами. Наверняка, были заперты двери.

Я и сам планировал совершить точечные акты возмездия, и тем самым поучаствовать в жизни Евдокии, помочь ей тем, что уберу с политической арены Византии, к примеру, Алексея Вриенния. Вот только я думал сделать более изящно, подставить, опозорить нового фаворита императора. Убить не его, а политика в нем. А тут… Нет человека — нет проблем. Тоже верное суждение, но вот как оно укладывается в образ девчонки Евдокии? Да никак. Нужно и ее воспринимать теперь, как политического игрока. Мать моего сына, наследника византийского престола. Мда…

Не вызывает сомнений, что операцию по физическому устранению конкурентов осуществил то ли Никифор, то ли кто-то ещё из зелёной партии.