— Ну, Дэвид, дай посмотреть.

Прозрение не пришло, свет не вспыхнул, и Себастьян поплыл по течению. Цвет глаз изменился с дымчатого на аспидный и на цвет грозовой тучи, немигающий взгляд сфокусировался за пределами комнаты, стен, ночи.

Картины, образы формируются в сознании, тают, как воск. Пальцы легонько держат игрушку, тело окаменело. Дыхание ровное, медленное, как во сне.

Для начала необходимо преодолеть горе и страх, которые исходят от плюшевого мишки. Не ослабляя концентрации, отбросить образ плачущей матери, тискающей игрушку, и потрясенного отца, обнимающего ее.

Как ни сильны печаль, страх и ярость, любовь всегда сильнее.

Впрочем, даже она поблекла по мере погружения глубже, дальше.

Теперь он смотрит удивленными глазами ребенка.

Видит милое лицо Роуз, склонившейся над колыбелью. Улыбки, ласковые слова, любящие руки. Простое лицо молодого мужчины, осторожные и неловкие мозолистые пальцы. Любовь несколько отличается от материнской — столь же сильная, но окрашена благоговейным страхом… и мечтами об играх в прятки на заднем дворе. Себастьян улыбнулся.

Картины мелькают одна за другой. Суматошные вопли по ночам, бесформенные страхи, быстро разгоняемые сильными заботливыми руками. Ноющий голод, утоляемый теплым молоком из поспешно подставленной материнской груди. Бесконечная радость от красок и звуков, от теплого солнца.

Здоровое крепкое тельце растет в первый туманный год жизни.

Неожиданный жар, непонятная незнакомая боль. Острая пульсация в деснах. Утешительное баюканье, песня.

Другое лицо и другая любовь. Желтый мишка пляшет перед глазами в руках Мэри-Эллен, потом ее руки осторожно и нерешительно его подбрасывают, живот щекочут поцелуи.

Что исходит от нее, неясно, она сама не понимает. Сплошные эмоции и смущение.

Чего ты хочешь? Чего опасаешься не получить?

Она тоже растаяла, как рисунок мелом под проливным дождем.

Сон. Сладкий сон на солнышке, согревающем пухлый кулачок, и в тени, нежной, как поцелуй. Полный мир и покой.

Покой прервали, прорвалось сонное раздражение. Маленькие здоровые легкие наполнились воздухом, приготовились крикнуть, рука заткнула рот. Незнакомые руки, незнакомые запахи — раздражение сменилось испугом. Лицо только мелькнуло, и Себастьян постарался запечатлеть его в памяти для дальнейшего.

Тело крепко стиснуто, засунуто в машину. Там пахнет старыми остатками еды, пролитым кофе, мужским потом.

Он видел, чувствовал каждый образ. Полная картина не сложилась — ужас и плач ребенка довели его до полного изнеможения и погрузили в сон.

Но все-таки он видел. И понял, с чего начинать.

Моргана открыла магазин ровно в десять. Луна, огромная белая кошка, елозившая под ногами, уселась посреди торгового зала, принялась вылизывать хвост. Хорошо помня о летнем торговом буме, Моргана сразу прошла за прилавок проверить кассовый аппарат, легонько задела животом стеклянную витрину и фыркнула.

Вспомнила, как нынче утром муж, покрывая поцелуями растущую гору, отшатнулся, выпучил глаза, почуяв толчок.

— Господи помилуй, ножка! Практически пальчики можно пересчитать. — Он с ухмылкой накрыл живот ладонью.

Лишь бы их было по пять на каждой, подумала она, улыбнувшись в открывшуюся дверь с колокольчиком. Просияла от радости и открыла объятия:

— Себастьян! Вернулся!

— Пару дней назад. — Кузен взял ее за руки, звучно поцеловал, отошел на шаг, повел бровями. — Не слишком ли тебя разнесло?

— В самый раз. — Она похлопала себя по животу, выходя из-за прилавка.

Беременность не убавила сексуальности, даже добавила, если такое возможно. Кузина сияет, как говорят о невестах и будущих матерях.