|
Я помогу. Он знает, что только я могу ему помочь. И он ждать будет, просить будет. И через других, и сам придет. И я в конце концов помогу. Он знает. Иначе зачем тянуть, зачем отказывать. А вчера я был прав. Вижу, он неправильно действует, хоть для жизни не опасно, но явно неправильно. Можно было, конечно, задержать его действия, приостановить; а можно промолчать… Подталкивать, конечно, не надо, а молча смотреть и наблюдать можно. Когда же свершится и будет сделано неправильно — вызвать и объяснить. Объяснить — да и стукнуть легонько. Лучше даже не ударить, а подождать… Вернее, ждать будет он… Я-то уже дождался. Правильно я вчера ничего не сказал… Ха! „Я его не встревожил ничуть“. Эта неправильность его — теперь узда ему. Он взнуздан, а я держу. Все они у меня… Всем я могу помочь. У меня, конечно, нет возможностей очень сильно варьировать наказаниями, помощью… К сожалению, у меня нет возможностей для оттенков. Как у тиранов, есть только две краски, два решения — помилование или казнь. Да-а. Это, разумеется, моя слабость. Если подумать, я действительно деспотичен с ними, но для их же пользы. Кто, кроме меня, может им помочь. Вот ведь Тит привез ко мне эту, свою… Не куда-нибудь… И я буду стараться помочь. А она совсем из другой больницы, да и Титёк совсем из другой епархии, совсем к нашей жизни отношения не имеет. Но о силе моей и значительности будут теперь говорить и в их кругах, не только у нас. Вот тебе и деспот, тиран. У деспотов всегда складываются хорошие отношения с людьми. Потому что эти отношения основаны на реальной силе, а не на пустой болтовне и пустых пожеланиях. Если я хочу — я могу. Не надо хотеть, коль не можешь. А у тех, кто только играет в деспота, лишь хочет казаться тираном, — у них только на крике все, на нервах — всегда конфликт, всегда плохие отношения с людьми, и никогда не известно, что ему строят за его спиной. Крик — это не сила. У меня все бесконфликтно. Я и шучу с ними постоянно, и они смеются, радуются… А она симпатичная, эта докторша. Надо бы пойти, пожалуй, с ними пообедать и впрямь. Я всегда могу ей понадобиться. Я для нее все, а Тит только мелькание по периферии жизни… Ее жизни. И все надо считать. Думают, легко быть таким руководителем, а голова в постоянном напряжении. И что за твоей спиной говорят — неизвестно. На похоронах-то наговорят много. Сейчас бы сказали. Надо все хорошее говорить, пока мы живы. Собрать бы будущие панихидные речи в один сборник и назвать книжечку: „Пока мы живы“. Нет „Пока он жив“. Или — „Пока я жив“… Голова в постоянном напряжении: что про меня говорят? Или — что думают? Нет — лучше знать, что говорят. Надо знать. Ни минуты покоя. Вот сейчас еду расслабленный, вроде бы и думаю абстрактно, ни про что, а сам все считаю, считаю… На самом деле все время считаю. Ни минуты покоя. Надоело… Ох, как все надоело… К черту! Хоть бы оборвать как-нибудь эту круговерть. А то все катится, катится по инерции. Катится, катится под уклон. До самой набережной идет уклон без единого светофора и перекрестка. Вот так бы прямо, прямо… Не налево, как дорога идет, а прямо. И все. И кончается всяческая суета, счет, тиранство, помощь… Речи хвалебные только… На парапете стрела — только налево. Ну-ка скорость… Газу… Во! Побольше… Парапет ближе… Яснее решетка. Парапет летит. Ближе. Устал. Надоело… Решетка здесь ажурная. Красивая. Нет на речке льда. Узорная решетка… Завитки чугунные. Быстро. Близко. Ближе… Решетка… Вот…
Та-ак. Налево. Хорошо повернул. Аж колеса визжали. Когда не скользко, так можно. Надо бы пойти с ними пообедать. Как я с ними договорился? Они, что ли, позвонят?.. Найдутся. Да ничего им не сделают. Обойдется все и так. Позвоню, конечно. Информацию хоть соберу. И для разговора надо. |
