— Пан комиссар разрешит? Я немного разбираюсь в садоводстве.

— Пожалуйста, подключайтесь, сержант.

Тот начал с конкретных вопросов:

— Что он вам сделал?

И туг в дотоле аккуратном и тихом салоне взорвалась бомба. Или, лучше сказать, началось извержение вулкана — все же природное явление.

— Всё! — орала хозяйка. — Да вы в окно гляньте! Я хотела высокую березу, он посадил мне плакучую! Два красных клена впритык друг к другу, на кой ляд мне красные клены? Я хотела большую липу, а он… что, не видите липы? Еще бы, только в лупу рассматривать, такой прутик я бы и сама посадила, небось из питомника привез. Я хотела большой орех, есть орех, видите? Кто скажет, что не орех? Только плоды у него с черешню, пользы никакой, лишь землю отравляют. Хотела сирень, а получила дерьмо вместо сирени, зато уйму жасмина, — должно быть, девать было некуда, а теперь за ним дома не видать! Три засохшие елки, а я вовсе елок не просила, у меня тут не горные склоны. Землю не сменил, не вывез, не привез новую, чернозема здесь четыре сантиметра, а под ним глина, говорю вам, чистейшая глина, могу заложить кирпичный заводик. Это называется садовник! Да из него такой же садовник, как из царя Николая Орлеанская дева!!!

Комиссар с любопытством разглядывал сад, по его мнению совсем не такой уж плохой, и смысл гнева хозяйки до него не доходил, зато сержант то и дело кивал понимающе головой.

— Пересушено? Слишком долго ждали?

— Именно!

— А на переднем плане у пани, кажется, съедобный каштан?

— Съедобный… Да он такой же съедобный, как черепаший панцирь. В нашем климате съедобный сроду не примется! А еще райские яблочки мне навязывал! Пусть сам жрет райские! Ненавижу яблоки! Имею право! И даже живую изгородь испортачил, с каждой стороны она выглядит по-другому. Представляете, даже падуб…

Вольницкий не выдержал:

— Тогда почему у вас все так красиво выглядит!

— Потому что сама переделывала! Красиво… А должно было быть в сто раз красивей!

— Чего ж вы не доглядели?

— Послушайте, я не могу разделиться на четыре неравные половины! Отдала ведь сад специалисту, мне было чем заняться, у каждого своя профессия.

Ну нет, невозможно, чтобы она пришила садовника. Ведь тогда должна была бы говорить о нем с симпатией, а она… вон, вся кипит от злости. Скрывать должна была бы свою неприязнь к погибшему, а не наоборот. Правда, говорят, после убийства ненавистного человека у убийцы ярость стихает. А она все же мотивы имела. Хотя… что, из-за какого-то неудачного кустика сирени раскроила ему череп?

— Когда вы в последний раз видели пана Кшевца?

Баба, все еще трясясь от злости, воткнула в рот сигарету, вслепую пошарила по столу в поисках зажигалки. Нашла маленькую, красную, щелкнула.

— До отъезда. В июле. Вам нужно точно?

— Хотелось бы точно, если можно.

Вздохнула, опять с некоторым трудом поднялась с дивана, пошла в соседнюю комнату. Вернулась тотчас же.

— Мне пришлось взглянуть на календарь. Одиннадцатого июля. Здесь был, у меня, агитировал приобрести лиственницы, плевать я хотела на лиственницы.

— Вы упомянули о вашей поездке. Где вы были и когда?

— В разных местах. Вы опять желаете поточнее? А зачем? Мне показалось, вы пришли сюда к пану Ришарду, какое отношение имеют к нему мои поездки? Мы ведь не вместе ездили. И какого черта вы портите мне настроение садовником? Я вам все расскажу, о чем попросите, но хочу по крайней мере знать, в чем дело?

Наконец-то Вольницкий почувствовал под ногами твердую почву. Именно такие вопросы всегда задают подозреваемые, пытаясь вынюхать, что полиция знает наверняка и в чем можно солгать.