– Вот отходняк, брат, тяжкий, – вздохнул первый.

Таранова уже накрыла волна алкогольного тепла – обманчивого и коварного… часы показывали без трех минут полночь.

– У тебя точные? – спросил Пароход. Дипломатично спросил – он уже считал часы своими и ему не терпелось примерить их на руку. Но время для этого еще не пришло.

– Точные, – ответил Иван.

– Насыпай, Петруня, – скомандовал Пароход. Петруня снова налил в алюминиевые кружки спирту. Добрый Пароход взял со стола кусок колбасы и огурец, повернулся к опущенному. Со словами: на, Гребень, отметь праздник, – швырнул их человеку у параши. И колбаса и огурец были съедены мгновенно. На глазах у человечка выступили слезы.

– Потом еще получишь, – сказал Пароход благосклонно и бросил ему сигарету. Человечек благодарно закивал головой. А Пароход добавил значительно: – Как себя поведешь, Гребешок… понял?

Петруня заржал и произнес:

– Как сосать сегодня будешь, Гребень.

Но Пароход осадил его резко:

– Никто Гребешка трогать не будет… что же мы – не люди?

– Без минуты, – сказал Фара. Все посмотрели на него. За несколько секунд до того, как секундная стрелка подошла к двенадцати, Пароход встал с кружкой в руке. Торжественно сказал:

– Ну, первый тост: за воров!

Кружки сошлись с жестяным стуком. «С Новым годом, Светлана, – прошептал Таранов, – с новым счастьем!»

– Ну, Пивовар, как тебе на тюремке-то? – спросил Пароход с набитым ртом. Таранов закурил, задал встречный вопрос:

– Вот мы сидим, выпиваем – а как контролеры на это смотрят?

Пароход собрался ответить, но не успел – вместо него ответил Петруня. Он очень быстро окосел от спирта, язык развязался:

– Пупкари-то? – сказал Петруня. – А че они – тоже квасят. Новый, бля, год… вот завтра начнут шухер наводить. Тут, кореш, другое важно: с кумовьями…

– Следи за метлой! – зло бросил Пароход. – Чучело бухое!

– А че я? Я ниче, – пробормотал Петруня и запел фальшиво:

Мне плечи жаль твои еще девичьи, Закованные в лагерный бушлат, Из рукавов которого как спички Стыдливо пальцы белые дрожат.

Петруня пел и раскачивался из стороны в сторону. Пароход смотрел на него с ненавистью и презрением… Была надежда, что за общим базаром, возбужденные спиртом или чифирем, сокамерники не заметили неосмотрительно брошенной фразы. А если заметили? В любом случае, решил Пароход, Петруню нужно наказать. Пивоваришкато, видать, не врубился, – салага он, тюремной жизни не знает… А Петруню нужно наказать. И так давеча на прогулке, когда Пароход с блатарем встретился, так тот мутный какой-то разговор завел, что, мол, много нынче сук развелось. Говорил, а сам все взглядом буравил.

– Ты, кореш, угощайся, – сказал Пароход Таранову, – светлый нынче праздник.

– Спасибо, – сказал Таранов. Зря Пароход подумал, что Иван в оговорку Петруни «не врубился». Таранов «врубился» и сделал выводы… Уроки старого зэка не прошли даром.

– Светлый, светлый нынче праздник, – разглагольствовал Пароход. Он прикидывался охмелевшим, но сам мысль держал. – В такую ночь не грех и дырявому плеснуть… как смотришь?

Иван кивнул. Заметив одобрение, Пароход продолжил:

– Ты поближе сидишь. Не впадлу тебе плеснуть Гребешку?

– Не впадлу.

– Только ты его не касайся, брат, – опомоишься.