У торца причала покачивались два баркаса, но даже щенку было ясно, что их всех перебьют в этих тихоходных суденышках. И Батя сказал: нужны трое… добровольцы… прикрыть отход. Остались Леха Васильев, Цыган и Пьеро.

Баркасы затарахтели движками, ржавые осклизлые сваи причала стали удаляться. А там, на раскаленном, потрескавшемся бетоне остались три старших лейтенанта. Им было по двадцать пять лет. Когда баркасы отошли уже на милю – стрельба на причале стихла. А потом… потом прогремел взрыв… И восемнадцать контейнеров с оружием и боеприпасами дали славный фейерверк.

…Таранов вспоминал ночной бой в древнем капище в Ньяс-суби, среди тысяч столбов с человеческими черепами и пирамид, сложенных из костей. Черепа и кости были совсем старыми, черными, хрупкими… при случайном попадании пули череп рассыпался, как труха, опускался на сухую землю облачком праха. Были и свежие – белые, глянцевые. Под луной они пластмассово блестели, а в черных глазницах таился ужас.

Он вспоминал свой одиночный рейд к океану по долине Мамбезе. Четырнадцать суток он шел по джунглям, питался змеями. Из оружия у него был только нож и ракетница. Он ставил петли на мелкую дичь, но добыча проходила мимо… А однажды на Таранова вышла из джунглей собака. Черт его знает, как эта дворняжка оказалась в лесу, вдали от человеческого жилья. Наверно, заблудилась. В любом случае, это была невероятная удача – в собачонке было килограммов восемьдесят мяса. Еще во время учебы Таранов убивал, разделывал и ел бродячих собак. Это входило в обязательный курс выработки психологической устойчивости. Если сегодня ты не сможешь убить ни в чем не повинную собачку, то как же ты будешь завтра резать мирного жителя, который случайно обнаружил группу в чужом тылу? Отпустишь? А он наведет на тебя охотничков… Собачек отлавливали и пускали в разделку. Вынутыми потрохами фаршировали труп «противника» – манекен в натовской форме. Кишки и прочая требуха выпирали из полурасстегнутого мундира. И это «учебное пособие» требовалось тщательно обыскать, а потом на себе, на своих плечах, доставить «в штаб». Таранов не был сентиментален или жалостлив. Если бы он поймал собаку петлей… но она пришла сама. Она несколько раз тявкнула, завиляла хвостом и села рядом. Она пришла к человеку, она ему ДОВЕРЯЛА. Иван схватил собаку за холку, вытащил нож и… увидел ее глаза. Пронзительные, почти человечьи. Несколько секунд (или лет?) человек и собака смотрели в глаза друг другу. Таранов отпустил пса, прошептал: черт с тобой, псина. Живи. Как-нибудь лягушками прокормлюсь… Собачонка лизнула ему руку, и до океана они дошли вдвоем. Об этом случае Иван никогда никому не рассказывал. Если бы об эпизоде узнало начальство Ивана, он был бы отчислен из группы.

Через пять суток Иван Таранов вышел из ШИЗО. Он был спокоен, уверен в себе и тверд. Он был готов к тому, что его снова прокрутят через матрас, но этого не произошло.

В хату он вернулся так, как возвращаются домой. И встретили его так, как встречают своего.

В тюрьме время течет медленно. Оно как будто превращается в физически ощутимую тягучую субстанцию. Густую, вязкую, как воздух камеры, наполненный волнами сигаретного дыма и запахом человеческих тел… Время узника наполнено ожиданием. Ожиданием вызова на допрос, встречи с адвокатом. Ожиданием прогулки, передачи, письма, свидания. Ожиданием утра ночью и вечера днем. Ожиданием суда и этапа. Бани. Обеда… ужина. Колеса следствия вертятся неспешно, иногда арестанта не вызывают на допрос по нескольку месяцев. Он терзается, он не знает, что ждет его впереди.