|
Вдруг на глазах они начали дрябнуть, сокращаться, их стало трудно различать. Затем вдруг какой-то съеженный пласт бурой плоти конвульсивно задрожал и в его сердцевине появилось концертино. Пласт разделился на продольные лоскутья, наливающиеся оливково-зеленым цветом, а затем превратился в крону и ствол молодого деревца, многие ветки которого росли почти вертикально и параллельно. Это было новинкой и, скорее, утешительной в среде, которая прежде проявляла себя исключительно как антропоидная. Плоть, породившая древовидные образования, продолжала свое дрожащее конвульсивное движение. Медленно ее ветки и более мелкие сучки затвердевали и начинали превращаться (по сомнительным стандартам правдоподобия, которые действуют сегодня) в нечто похожее на человеческие бедра, гениталии и туловище, обрывающееся на уровне грудной клетки. Выше ничего в данный момент различить не удавалось. Некоторые фрагменты сохраняли растительный облик, образуя плотную амальгаму сучьев, веточек, стеблей и листьев. Я старался вспомнить, что же напоминает рисунок или картина этой структуры, когда услышал шум, отдаленный, но почти узнаваемый: он был похож на хруст зеленого покрова и мелких веток под ногами человека или большого животного, двигающегося сквозь чащу леса. И в это самое время под новым освещением показалась верхняя часть груди, горло и шея — до самого подбородка из дерева.
Я щелкнул пальцами перед глазами и стал их яростно тереть: у меня не было желания видеть лицо, которое венчает такое тело. Буквально в мгновение ока все рассеялось, пропал шум и прочее. Мне хотелось думать, что шум доносится снаружи, но я знал, что этот хрустящий звук, в буквальном смысле слова, существует где-то внутри меня. Я никогда не сомневался в нереальности всего, что «видел» закрытыми глазами, точно так же, как и того, что «слышал». Завтра, возможно, меня испугает перспектива постоянных или спорадических слуховых приложений к ночным кошмарам, но сейчас я слишком устал. Когда я закрыл глаза, то увидел, что представление закончено: послания, исходившие из моих зрительных нервов, потеряли всю энергию и потенциал, темный занавес с каждым дыханием все слабее волновался перед глазами. Теперь я подошел к преддверию сна. Я знал, что начнутся подергивания. Вздрогнула ступня, потом вся правая нога, правда, не очень сильно; затем голова, рот вместе с подбородком, верхняя губа, сама воспринимающаяся как целая половина тела, потом левое запястье, снова левое запястье — все они согласованно втягивались в судорожное движение; раза два эти судороги возобновлялись, но перед тем возникало ощущение, что тело, распавшись на части, погружается в воду, причем зачастую такое чувство появлялось совершенно неожиданно. Несколько раз меня внезапно будило некое подобие конвульсий, хотя локализовать их я не мог, а один раз трижды дернулось плечо, будто кто-то намеренно старался стряхнуть с меня сон и если бы сразу же не вспомнилось, что и в прошлом случались такие же резкие судороги, я бы сильно испугался. Под конец образы, мысли и слова всплывали неизвестно откуда и, переплетаясь друг с другом, превращались в какие-то посторонние предметы, которые все больше и больше теряли со мной связь: красивое платье, извините, вам надо, вы должны понять, очень вкусный суп, если я что-нибудь смогу, много времени назад, все в пыли, не соглашайтесь на это, когда она была там и потом, вода с этим, мимо, дорогая, дерево, ложка, окно, плечи, лестница, горячо, сожалею, человек…
Глава 2. ДОКТОР ТОМАС АНДЕРХИЛЛ
На следующее утро я был в конторе и к десяти часам заканчивал отдавать распоряжения на день Дэвиду Полмеру. — Как Рамон? — спросил я. — Рамон, он приготовил овощные блюда — у него неплохо получилось, правда частично, и я отправил его варить кофе. Пока что никаких жалоб. С его стороны, конечно. — Не спускай с него глаз, пока он возится с посудой, понимаешь? Особенно с бокалами для мороженого. |
