Над ними висело черное, как тушь небо, густо усеянное сверкающими июльскими звездами. Казалось протяни руку, и вот они… Хватай! Совсем как тогда…

— Хорошо! — наконец, не выдержал такого давления старшина и махнул рукой. — Давай, Агнешка еще одну сказку и все! Завтра дел у нас полно, а вам учится.

Женщина, раньше работавшая в Бресте учительницей, развела руками и весело проговорила:

— Раз сам товарищ командир разрешил, тогда расскажу еще одну сказку… В одном далеком, далеком от нас городе жил один старик. Не было у него семьи: ни жены, ни детишек, ни братьев и сестер. Был один одинешенек на белом свете.

— А куда делись его детишки? — вдруг, спросил один из малышей, пристроившийся у нее на коленях. — Их, что убили фашисты? Расстреляли, как нашего папу?

На секунду вокруг костра воцарилась тишина, пока рассказчица не опомнилась.

— Что ты Олечка, какие фашисты? — принужденно рассмеялась она, гладя ее по лохматой головке. — Я же говорю, старик жил в далеком, далеком городе, где нет ни каких фашистов.

— А можно мне туда? — ни как не могла успокоиться девочка, просительно заглядывая ей в глаза. — Можно-можно?

Хрясть! Солдат, чистивший винтовку, громок щелкнул затвором.

— Конечно, можно, моя крошка, — учительница крепко прижала ее к груди. — Скоро мы все туда поедем… А пока слушай дальше. Взял как-то старик большое такое полено. Березовое, с сероватой корой. Погладил его и говорит: «А что это я один и один… Скучно и тяжело жить одному в нашем городе. Сделаю я себе сыночка из этого полена». Сказал так, да и начал стругать из дерева деревянного человечка. Долго он его стругал, потом полировал, потом краской покрасил. Стал человечек красивый — красивый… Вот почти как этот!

Тут она быстро выхватывает из-за спины что-то длинное с веревочками. Деревянный человечек с ножками и ручками на веревочках. Детишки завизжали от неожиданности. Старшина все это время улыбался: этого буратино он делал почти всю вчерашнюю ночь. Агнешка задрыгала человечком. Его руки стали подниматься и опускаться, подниматься и опускаться, совсем как у настоящего человека.

— И человечек открыл глаза. А старик сказа: «Назову-ка я тебя Буратино!. Больно это имя хорошее. Знавал я как-то одну семью с такими именами, так все они жили счастливо и долго».

— Тетя Агнешка, тетя Агнешка, а деревяшки не могут говорить, — задергали ее уже с другой стороны, где в точно такой же позе сидел вихрастый мальчишка. — У меня солдатики были деревянные. И я с ними разговаривал, а они молчали… Они же неживые!

Тяжело вздохнув, женщина обняла и эту головку.

— Да, Дима, не могут, — грустно проговорила она, тиская его. — К сожалению не могут, но не все так просто… Многое что окружает нас далеко не такое, каким кажется…

Последняя фразу, похоже, вообще никто не расслышал.

— Так ладно, давайте спать, — медленно приподнялся старшина. — А то вон и наша рассказчица уже устала! Все спать!

С недовольным бормотанием детишки разошлись по своим шалашам, где спрятались под теплый мамкин бок. Потом стали расходиться остальной народ. Возле костра осталось только игрушка — деревянный Буратино, который оказался никому не нужен. Ну, или почти никому не нужен!

Угли уже подернулись сероватым пеплом; лишь кое-где мелькал красноватый огонек. Темнота со всех сторон обступила бывшее кострище и уже наступала на на угли, грозя и их окутать своим пологом.