Гошка с трудом открыл глаза, приподнял от подушки голову, прислушался.

— Где там гремит — просто погромыхивает.

— А мамка как наказала, если гроза…

— Не будет грозы! Опять стороной пройдёт, — успокоил Гошка.

— Окна надо закрыть. И трубу в печке, — не унималась Клава.

Но Гошка, натянув на голову одеяло, уже спал.

Маленькая беспокойная хозяйка только сконфуженно вздохнула — что ни говори, а все заботы по дому ложатся на неё. Шлёпая босыми ногами по полу и поёживаясь от грома, она подошла к окну, закрыла створки рам, потом задвинула печную задвижку и вытащила из белой фарфоровой розетки провод репродуктора. Кажется, всё сделано, что наказывала мамка. На всякий случай Клава ещё заткнула тряпкой разбитое стекло в боковом окне и зачем-то сняла с подоконника цветы в железной банке.

В этот момент ломаная белая молния стремительно прочертила чёрное небо, и в избе на мгновение стало светло, как в самый яркий солнечный день. В тот же миг совсем рядом оглушительно загремело, и Клаве показалось, что изба покачнулась и сдвинулась с места.

Девочка с криком бросилась к старшему брату. Но гром и без неё сделал своё дело: Гошка уже стоял на ногах.

— Вот это шарахнуло! — пробормотал он.

Перепуганная Клава принялась уверять Гошку, что молния не иначе как ударила им во двор или в сарай.

— А вдруг мы горим… Чего ты стоишь?

Гошка, как был, в трусах, выскочил на крыльцо. Нет, нигде ничего не горело.

Зато кругом бушевал ветер, и всё ухало и грохотало, словно над крышами кто-то гремел огромным листом железа.

То и дело вспыхивали молнии. Они напоминали то ломаную стрелу, то огненный крест, то игривую подвижную змейку, то причудливо разветвлённый корень дерева.

Гошка прижался к углу избы и при каждой вспышке молнии с надеждой поглядывал на небо.

Ветер с бешеной скоростью мчал лохматую тучу, рвал её на куски, и облака кипели, клубились, завихривались.

«Опять один треск да грохот», — уныло подумал Гошка, направляясь в избу.

Но тут первые капли дождя забарабанили по крыше. Казалось, что кто-то бросил сверху пригоршню гороха. Потом порыв ветра швырнул ещё одну пригоршню, потом ещё и ещё.

Гошка выбежал на улицу. Подняв кверху лицо и выставив вперёд ладони, он, казалось, готов был закричать: «А ну, давай, дождик, давай!»

И плотный косой дождь, словно понукаемый мальчиком, полил во всю силу.

В соседних избах заскрипели калитки, на улицу вышли заспанные хозяева и, радуясь дождю, подставляли под его струи непокрытые головы. Только бы не обманул, только бы напоил землю.

Из окна раздался тревожный голос Клавы:

— Гошка, нас заливает!

И верно, в избе был настоящий потоп. Текло с подоконников, текло вдоль печной трубы, вода пробивалась через крышу и потолок и заливала постели.

Гошка отодвинул кровати в сторону и заставил пол тазами, корытами, вёдрами. Изба наполнилась звонким щёлканьем, словно от весенней капели.

А дождь всё усиливался и вскоре перешёл в ливень. Бурливые потоки воды помчались по улицам. Перед крыльцом разлились лужи.

Ураганный ветер неистово раскачивал деревья, ломал ветки и сучья, струи дождя сбивали листья. Потом за окном раздался глухой треск, и что-то тёмное, большое навалилось на стену избы. Зазвенели выбитые из рамы стёкла, и в окно просунулись мокрые берёзовые ветки.

«Берёзу с дуплом свалило, — догадался Гошка и невольно вспомнил про лагерь. — Что ж в такую погоду делается с поросятами? А ведь с ними на ночь остался один лишь дедушка Афанасий да Митяй».

Гошка заметался по избе, сорвал с вешалки материнский дождевик.

— Куда ты? — взмолилась сестрёнка.