2

Князь Мстислав обновил меньшую дружину. Отроки из касогов стяг целовали, на мече клялись блюсти дружинникову честь.

Воеводе Яну есть забота — молодых гридней ратному делу обучать. Ясный ли день, дождит, уводил он меньшую дружину в степь за озеро, и там в пешем и конном бою отроки тешились меж собой.

Не слезая с седла Усмошвец следил за гриднями. Смуглые, худощавые касоги ловко орудовали копьём и мечом, искусно били из лука. Изредка ненадолго появлялся тысяцкий Роман, довольно хмыкал:

— Вишь ты, и нашим русичам не уступят.

Иногда промолчит, постоит рядом с Яном, разгладит седые усы. Усмошвецу тоже нет охоты говорить. Тоскливо и невесело ему. Не прошло то незаметно мимо Мстислава, зазвал он как-то к себе Яна, спросил, глядя в глаза:

— Почто задумчив стал, воевода, редким гостем на пирах бываешь? Либо житьём недоволен, либо мной обижен? А может, кто из бояр на тя облыжье возвёл, так ты скажи о том.

Не отвёл Усмошвец взгляда, сказал твердо:

— Тобой я, князь, не обижен и житьём своим доволен. А боярского облыжья, коли б было, не потерпел.

Мстислав улыбнулся.

— Седеешь, воевода, а всё нет у тя семьи. Женись, давно пора. Есть желанье, сыщем дочь доброго боярина, — именитого.

— Дозволь, князь, неженатым быть, — ответил Ян.

— Твоя печаль, — развёл руками Мстислав, ни с чем отпустив Яна.

Не мог сказать правду князю воевода Усмошвец. Думал ли он, что в его годы, когда за сорок лет перетянуло, шагнёт ему в душу княгиня Добронрава. Когда и как то случилось, не упомнит. Знает одно: из Хазарии воротились, и с тех пор стоит она у него перед глазами. В военных играх искал себе Усмошвец покоя, но трудно прятаться от своей любви.

Повелел князь Мстислав церковь из камня возводить. Княжий пристав из бояр хоть и худосочный, но въедливый, обошёл слободу, принялся за выселки. Всем, за кем долг князю, уроки от него получили — камень рубить и тесать. Добрался пристав и до Андреяша. Не запамятовал, что за ним ещё от княжьего суда полгривны числится. Андреяш и сам не рад тому, да где те полгривны возьмёшь? Не забрал бы у него за долги купец Давид сеть и ладью, глядишь, по путине рыбы бы изловил, продал, а нынче… Ко всему и недели не прошло, жена померла, оставив ему мальчонку-грудняка. Кормить нечем, Андреяш хлеба ржаного нажуёт, завяжет в тряпочку, сунет мальцу в рот, чтоб не орал, и бежит соседу помочь чем-либо. Глядишь, дадут какой еды.

Поравнялся пристав с Андреяшевой избой, остановился. Она у него не княжий терем и даже не боярский, в землю по крышу вросла, а единственное подслеповатое оконце, затянутое бычьим пузырём, сиротливо смотрит на белый свет. И всю избу, того и гляди, в непогоду море слижет.

Увидел Андреяш пристава издалека, шапку что ветром сдуло. У пристава сердце неотходчивое, спросил строго:

— Иль княжий суд не признаешь? Годы тому миновали, забыл разве!

Андреяш не успел и рта раскрыть, как пристав что дубиной по голове:

— За долг урок те. Камень рубить будешь.

Бухнулся Андреяш приставу в ноги, бородёнку задрал, на глазах слёзы, просится:

— Не гневись, батюшка болярин! Малец у меня, на кого оставлю?

Не разжалобился пристав, уходя, кинул через плечо:

— Князь урок те даёт, не я.

Поднялся Андреяш, повесил голову. Но что поделаешь.

Вошёл в избу, взял мальчишку на руки, принёс соседке. Та слышала, о чём пристав речь вёл, приняла мальца с рук на руки, сказала:

— Где своих трое, четвёртый не помеха.

Поклонился Андреяш за доброе слово и отправился отрабатывать урок.