Волосы у него почти все выпали, и хотя то, что осталось, сбрито, все же заметно, что он совсем седой. Нос болезненно заострился. Несмотря на теплый вечер, он дрожит, хоть и укутан в роскошную шаль-пашмину . Он ходит, опираясь на трость, и в свои пятьдесят четыре выглядит почти на девяносто. Возможно, я опоздал, и его уже не спасти.
Повязки на глазу нет. И я понимаю, что он тоже знает о конце того, другого, мира. В отношении которого он был одновременно прав — потому что, действительно, два мира должны были столкнуться, теперь я это знаю — и неправ, потому что другой мир был по природе своей ничем не лучше нашего. В конце концов та версия мира оказалась слабее. А наша выиграла, или, скажем так, выжила.
В этом и была суть безумия Ормуса: в мыслях своих он отдавал предпочтение той, другой, версии мира. Может быть, сейчас, если только он выживет, рассудок вернется к нему и он сможет обрести себя в реально существующем мире. В нашем мире.
— Спасибо, что пришел, — шепчет он. — Есть кое-что — ты должен увидеть, чтобы, ну, подтвердить. — Он поворачивается и с трудом ковыляет сквозь свою пустую белую вселенную.
Размеры его апартаментов ошеломляют, в сравнении с ними даже его мексиканское пристанище в «Хайат» кажется просто карликовым: это бесконечные белоснежные просторы, открытые дверные проемы, пустота, пространство . В дальнем углу одного из этих огромных пустых помещений я замечаю белый футон и белую лампу на низком белом столе; в другом огромном зале нет ничего, кроме белого концертного рояля и стула перед ним. Ни соринки, ни одного использованного стакана или предназначенного для стирки предмета одежды. Сколько же нужно сингхов, чтобы убирать за Ормусом, блюдя такую первозданную, неземную чистоту?
Он шепчет на ходу. Чтобы расслышать, мне приходится не отставать от него.
— Кёртис Мэйфилд парализован, Рай. На него упало осветительное оборудование. А после этого его дом сгорел. Да-а. Стив Марриотт сгорел заживо, ты слышал. Еще один пожар. Да. И Док Помус умер. Дэвид Раффин скончался от передозировки. Похоже, слишком много соблазна, хм… Уилл Синотт утонул. Лео Фендер, Дядя Мит, Джонни Сандерс, Стэн Гёц, «RIP»[326], малыш. Этот ребенок, выпавший из окна пент-хауса. Просто ужасно. И говорят, что Меркьюри долго не протянет, а Брайан Джонс убит. Брайан Джонс, у них доказательства. Что происходит, Рай? Я не понимаю, что происходит. Они стирают нас с лица земли.
Я осознаю, что это его версия светской беседы, полная ассоциаций, странная болтовня находящегося в абсолютной изоляции человека. Я его не осуждаю. Я еще не забыл свой список мертвецов, предъявленный мною совсем недавно Джонни Чоу. Разные имена, но одна и та же одержимость. Все они — новые приятели Вины, ее ближайший круг общения в раю или в аду.
Следом за Ормусом я преодолеваю сверкающие белизной необъятные пространства, и наконец мы сворачиваем за угол; белая дверь, для звукоизоляции обшитая специальным материалом, распахивается и снова закрывается, и неожиданно я оказываюсь в уменьшенной копии Центра управления полетами из фильма «Управление миссией. Хьюстон»: все четыре стены в огромной студии звукозаписи сверху донизу увешаны мониторами, посередине — пульт управления космической одиссеей: компьютерные базы данных, столы, где осуществляется волшебство аудио- и видеомикширования, клавишные инструменты «Ямаха», «Корг», «Хэммонд», «MIDI-B» и пара белых крутящихся стульев.
На всех экранах — а их, пожалуй, штук триста — вертятся и надувают губы двойники Вины. Звук выключен; от трех сотен раскрывающих рот и скачущих не-Вин кружится голова. Если мне для серии фотографий нужна модель, очень похожая на Вину, — а это так и есть, — я, похоже, пришел туда, куда надо. |