Он земляк твой. Пинчук. Зондеркоманден «Дрыгва», як у нас козалы.
— Где это — «у нас»?
— У нас, — Семен нахмурился.
— … А ведь первый язык, на которым ты выучился говорить, — был русский, — вдруг сказал Юс. — Не «суржик» и не полесская «трасянка». И уж точно не «западенца». А чистый, хороший русский язык. Правда, Семен?
— Ты шо, хлопец? Не проспавси?
— Мне любопытно, почему человек так упорно прикидывается тем, кем он никогда не был. Зачем ты коверкаешь мовы? Ты же хорошо их знаешь, разве нет?
— Вот это, парень, уж точно не твое дело, — сказал Семен на хорошем, чистом русском языке. — И я буду тебе очень благодарен, если ты не будешь делиться своими наблюдениями с окружающими. Во избежание. Ты меня понял?
— Я попробую, — ответил Юс.
Больше Семен не сказал ни слова, — пока врезанная в склон над глубоким каньоном дорога не миновала узкие скальные ворота, нырнув в туннель, пробитый в утесе, почти смыкавшемся со скалой напротив. А за туннелем лежала длинная, просторная чаша долины, зеленая, влажная, с деревьями, полями и утопавшим в саду кишлаком.
— Добралыся, — сказал Семен угрюмо. — Вахандонг. Далей — на ногах.
Глава 17
Паковались до позднего вечера. На плоский пятачок у реки согнали дюжину верблюдов и два десятка ослов, и без конца вязали, перевязывали, примеривали, пинали, ставили на колени, орали, хлестали, уговаривали и чертыхались. Верблюды меланхолично посматривали по сторонам, — огромные, шерстистые, смрадные существа, снисходительно поглядывающие сверху на суетящихся вокруг людишек. Юс было подошел к ним, посмотреть, как надевают на них упряжь, как укладывают между горбами вьюки, но от верблюдов исходила густая, как битум, плотная вонь, застревавшая в горле ядовитым комом.
С самого утра Юсу хотелось выпить воды, обыкновенной, чистой, холодной воды. Но пить здесь можно было только чай, обжигающий, раскаленный, из кипяченной на медленном кизячном огне речной воды. Юс видел, как ее набирали, — черпнув ведром прямо из цементного шуршащего потока. В десяти метрах вверх по течению, приподняв хвост, на мелкую прибрежную гальку мочился тощий теленок, а чайханщик, белозубо усмехаясь, проволок ведром у самого берега, а потом вылил зачерпнутое в застланный мешковиной котел. Мешковину приподнял, повозил, будто промывая золото. Вынул, отнес в угол двора, высыпал. Улыбнулся Юсу, сверкнув белыми зубами из-под усов. Удивительно, но тут у всех были отличные, здоровые зубы — и у детей, и у стариков. На той стороне, за Алаем, здоровые зубы можно встретить разве что у заезжего альпиниста. А здесь, с такой водой и пищей, — утром лепешка с шир-чаем, вечером лепешка с шир-чаем, — будто фарфоровые, ровные, чистые. Правда, здесь все, от мала до велика, беспрерывно жевали какие-то веточки. Выплевывали, разлохматив, одну, тут же доставали из кармана следующую. Шавер дал Юсу попробовать. Юс, едва сунув в рот, выплюнул, — язык обожгло колючей смолистой горечью. Шавер же похлопал его по плечу и сказал, что жевать нужно, пока не привык, тихонько, медленно, горькая она только снаружи, а смола внутри сладкая и вкусная, и от нее, как от табака, в голове яснеет. Полезная она, — даже младенцы сосут. И захохотал.
Шавер выловил Юса, когда тот, разозленный суматохой и жарой, решил прогуляться вверх, — к прохладе и чистой холодной воде, — и успел уже подняться высоко над кишлаком и увидеть сквозь узкий створ ущелья внизу медленные, покатые холмы рыже-кирпичного, обожженного солнцем нагорья. Шавер приехал снизу на мохнатой мелкой лошаденке. |