|
На рисунках придворного живописца Франсуа Клуэ Диана запечатлена такой, какой она и была в действительности, – маленькие глаза, некрасивый нос, подбородок башмачком. Кроме того, у герцогини порядком не хватало зубов, и она ввела в моду улыбку «лук амура». Только простолюдинки могут скалиться во весь рот, рафинированные дамы лишь слегка приподнимают уголки сомкнутых губ, чтобы они образовали эталонный полумесяц, не позволяющий увидеть, что недостачи во рту залеплены белым воском, смешанным с миррой – для благовония. Но имелись у нее и свои достоинства: гладкая кожа, густые, белокурые от природы волосы, и сложена она была прекрасно.
Но в то утро Диана проснулась не в духе. Стоя у огромного зеркала, она рассматривала себя второй час кряду и делалась все мрачнее. – Ангел мой, если ты станешь постоянно сдвигать брови, то на переносице у тебя образуются морщины, – сказал на звучном итальянском языке ее гость, погрузившийся в глубокое кресло так, что видны были только его руки, а точнее, тонкие длинные пальцы, мявшие кусок воска. Податливый материал каждую минуту менял свои очертания: то круглая мордашка херувима возникала из него, то печальный лик Христа, а то и лицо самой Дианы – некрасивое, но исполненное удивительного обаяния, потом вдруг кусок воска расцветал невиданными цветами, и тут же ловкие пальцы обращали их в месиво, в первобытный хаос. – Бенвенуто, я старею, – ответила Диана, тоже на итальянском, и прелестные переливы этого языка скрыли горестную интонацию ее слов, как цветы скрывают могилу. – Глупости, голубка. – Челлини вскочил и встал рядом с женщиной – они были одного роста. – Посмотри, как ты хороша еще, как свежа твоя кожа, как строен стан, как округлы груди… Протянув руку, он коснулся груди женщины, фамильярно забрал ее в ладонь. В этом жесте не было похоти – так скульптор прикасается к своему произведению, оглаживает, нежит, оттачивает черты. Челлини столько раз рисовал и лепил Диану, столько раз она оказывалась перед ним обнаженной, что между ними не осталось тайн. И, кроме того, великий Бенвенуто был мужеложцем, предметом его тайных воздыханий являлись не прелестницы, а собственный юный секретарь, наглый и распутный эфеб, тянущий из художника деньги и подарки. – Ты же чародей, Бенвенуто… Все считают, что ты маг, что ты продал душу дьяволу за свой талант… Не мог бы ты испросить у своего патрона для меня немного молодости? – О-о, если б я знался с дьяволом – для начала попросил бы для себя немного счастья, – грустно усмехнулся Челлини. – Впрочем, я действительно могу кое-что для тебя сделать, моя дорогая. Хочешь, я составлю для тебя чудодейственную мазь? Диана скривила рот. Могущественнейшая женщина Франции капризничала как дитя. – Вижу я, до чего крема и притирания доводят наших прелестниц… Собачонка герцогини Этамп лизнула ее в нарумяненную щеку и немедленно испустила дух! – Собачка? Или герцогиня? – Собачка, к сожалению. Юная маркиза Шатонер рассердилась на свои веснушки и пыталась вывести их с помощью какой-то адской смеси. Теперь бедняжка вся в прыщах и красных пятнах. – Дурочка! За веснушки ее называли Прекрасной Пастушкой… А как маркизу будут звать сейчас? – Ах, мне это совершенно безразлично. Даже если все дамы покроются паршой, я ни на минутку не пожалею ни одну из них. Но моя несчастная Нини, моя горничная… – Да, кстати, что-то ее не видно? У Дианы покраснел кончик длинного носа. – Она одна могла управиться с моими волосами, она умела делать такой массаж, что после него все мое тело горело, и я чувствовала себя шестнадцатилетней. А ведь я говорила ей, чтобы она не злоупотребляла белилами! Но бедная Нини так стеснялась своей смуглой кожи, своих красных рук… А теперь ее нет, моей голубки! И Диана все же зарыдала. |
