|
Жизнь движется делами, а не рассуждениями; Бог для нас приемлем тогда, когда Он утверждает: «Я есмь Сущий» (Исх. 3: 14), а не тогда, когда провозглашает и анализирует, как Гегель или Ансельм, argumentum ontologicum. Бог не должен быть богословом; писатель не должен ослаблять мирскими рассуждениями ту мгновенно возникающую веру, которой от нас требует искусство. Есть и другая причина: если автор выказывает отвращение к какому-нибудь персонажу, нам кажется, что он не вполне его понимает, что он признает необязательность этого персонажа для себя. Тогда мы перестаем доверять его всепониманию, как перестали бы доверять всепониманию Бога, который поддерживал бы рай или ад. Как писал Спиноза («Этика», 5, 17), Бог никого не ненавидит и никого не любит.
Подобно Кеведо, Вольтеру, Гёте и еще немногим, Уэллс не столько литератор, сколько целая литература. Он сочинял книги многословные, в которых в какой-то мере воскресает грандиозный, счастливый талант Чарльза Диккенса, он придумал много социологических притч, сооружал энциклопедии, расширял возможности романа, переработал для нашего времени Книгу Иова, это великое древнееврейское подражание диалогу Платона, он издал превосходную автобиографию, свободную равно от гордыни и от смирения, он боролся с коммунизмом, нацизмом и христианством, полемизировал (вежливо и убийственно) с Беллоком, писал историю прошлого, писал историю будущего, запечатлевал жизнь людей реальных и вымышленных. Из оставленной им для нас обширной и разнообразной библиотеки ничто не восхищает меня так, как его рассказы о некоторых жестоких чудесах: «The Time Machine», «The Island of Dr. Moreau», «The Plattner Story», «The First Men on the Moon». Это первые прочитанные мною книги – возможно, они будут и последними… Думаю, что они, подобно образам Тесея или Агасфера, должны врасти в общую память рода человеческого, и надеюсь, что они будут размножаться в пределах своей сферы и переживут и славу того, кто их написал, и язык, на котором были написаны.
«Биатанатос»
Благодаря Де Куинси (которому я обязан настолько, что упомянуть одну часть долга значило бы скрыть или не признать другие) я впервые узнал о «Биатанатосе». Этот трактат был написан в начале XVII века великим поэтом Джоном Донном, который оставил рукопись сэру Роберту Карру, оговорив лишь два запрета: «печатать ее или предавать огню». Донн умер в 1631-м; в 1642-м разразилась гражданская война; в 1644-м старший сын поэта отдал старую рукопись в печать, чтобы «спасти ее от огня». «Биатанатос» занимает около двухсот страниц; Де Куинси («Writings», VIII, 336) резюмирует их так: «Самоубийство есть одна из форм убийства». Специалисты по каноническому праву подразделяют убийства на преднамеренные и по необходимости; с точки зрения логики это разграничение может быть применимо и к самоубийству. Подобно тому как не каждое лицо, совершившее убийство, является убийцей, так и не всякий, кто наложил на себя руки, совершил смертный грех. Таков вполне понятный тезис «Биатанатоса», провозглашенный уже в подзаголовке: «The Self-homicide is not so naturally sin that it may never be otherwise»; он проиллюстрирован – или исчерпан – обстоятельным каталогом невероятных или достоверных примеров: от Гомера, написавшего «тысячу вещей, которых никто, кроме него, не мог понять, и который, как говорят, повесился из-за того, что не смог разгадать загадку рыбаков», до пеликана, символа отцовской любви, и пчел, которые, согласно «Шестодневу» Амвросия Медиоланского, «убивают сами себя, если нарушают законы царя своего». Каталог занимает три страницы, и на них я обнаружил проявление некоторого тщеславия: включены спорные примеры («Фест, любимец Домициана, наложивший на себя руки, чтобы скрыть последствия кожной болезни»), но опущены весьма убедительные: Сенека, Фемистокл, Катон, – которые могли показаться слишком простыми. |
