Эпиктет («Помни главное – дверь открыта») и Шопенгауэр («Является ли монолог Гамлета размышлением преступника?») на своих страницах оправдали самоубийство; однако изначальная уверенность в правоте этих защитников заставляет нас читать их без должного внимания. То же случилось со мной при чтении «Биатанатоса», пока я не понял (или не подумал, что понял), что под видимым всем аргументом сокрыт аргумент эзотерический.

Мы никогда не узнаем, писал ли Донн свой «Биатанатос», изначально желая намекнуть на этот таинственный довод, или же им руководило мгновенное и смутное предвидение этого аргумента. Последнее мне кажется более вероятным; гипотеза о книге, в которой А означает Б, подобно криптограмме, выглядит искусственной, иное дело – мысль о книге, порожденной несовершенной интуицией. Хью Фоссет предположил, что Донн намеревался увенчать оправдание самоубийства своим же самоубийством; то, что Донн играл с этой идеей, – возможно или вероятно; то, что этого достаточно для объяснения «Биатанатоса», – просто смешно.

В третьей части своего трактата Донн обращается к добровольным смертям, упоминаемым в Священном Писании, – и больше всего страниц он уделяет смерти Самсона. Он начинает с утверждения, что этот «великий муж» является эмблемой Христа; его можно считать таким же архетипом, каким для греков был Геракл. Франсиско де Витория и иезуит Григорий Валенсийский не стали включать Самсона в перечень самоубийц; Донн, чтобы их опровергнуть, приводит последние слова, которые Самсон произнес перед тем, как свершить отмщение: «Умри, душа моя, с Филистимлянами!» (Суд. 16: 30). Подобным же образом Донн отвергает и предположение святого Августина, утверждающего, что Самсон, сломавший колонны храма, не был виновен ни в смертях других людей, ни в своей собственной, но повиновался Святому Духу, «как и меч служит орудием тому, кто им пользуется» («О Граде Божием», I, 20). Доказав несостоятельность этого предположения, Донн завершает главу сентенцией Бенедикта Перейры, которая гласит, что Самсон – как в своей смерти, так и в иных своих деяниях – есть символ Христа.

Квиетисты, вывернув наизнанку тезис Августина, посчитали, что Самсон «умертвил себя и филистимлян по дьявольскому наущению» («Heterodoxos español», V, I, 8); Мильтон («Samson Agonistes», in fine) освободил Самсона от вмененного ему самоубийства; подозреваю, что Донн видел в этой казуистической проблеме не более чем метафору или образ. Его не заботило дело Самсона – да и почему должно было заботить? – или же Самсон интересовал Донна только как «эмблема Христа». В Ветхом Завете нет ни одного героя, которого не попытались возвысить до этой фигуры; для святого Павла Адам – предтеча Того, кто должен прийти; для святого Августина Авель олицетворяет смерть Спасителя, а его брат Сиф – воскресение; для Кеведо «чудесным прообразом Христа» был Иов. Донн привел столь тривиальную аналогию, чтобы его читатель понял: «Сказанное выше о Самсоне может быть ложью; сказанное о Христе – нет».

Главу, в которой прямо говорится о Христе, восторженной не назовешь. Донн ограничивается цитированием двух фрагментов из Священного Писания: «И жизнь Мою полагаю за овец» (Ин. 10: 15) и любопытной формулировки «отдал душу», которую упоминает каждый из четырех евангелистов в значении «умер». Исходя из этих фрагментов, подтверждаемых стихом «Никто не отнимет ее у Меня, но Я Сам отдаю ее» (Ин. 10: 18), Донн заключает, что Христа убили не крестные муки и что Он на самом деле покончил с собой, чудесным и добровольным образом отпустив свою душу. Донн высказал это предположение в 1608-м; в 1631-м он включил его в проповедь, которую прочел на пороге смерти в часовне дворца Уайтхолл.