Он слишком многого ждал. Слишком на себя надеялся.

В Сирии, откуда он уехал тридцать лет назад, люди трезво смотрели на вещи. Тамошние политические реалии, и тогда, и сейчас, не давали оснований бездумно и слепо верить, что справедливость восторжествует. Это Зейтун, прожив в Штатах много лет, привык думать иначе. Верить, что все всегда получается, что трудности можно преодолеть, что тяжелый труд приводит к успеху, что государственная машина работает, пусть со сбоями, пусть медленно, как в Новом Орлеане, однако работает.

Но теперь все сломалось. Вернее, каждая часть государственной машины — полиция, армия, тюремная система, — предназначенная для защиты таких людей, как он, стала пожирать всякого, отважившегося к ней приблизиться. Зейтун долгое время верил, что полиция самоотверженно защищает интересы граждан. Что армия находится под оправданно жестким контролем многочисленных законов, правил, просто здравого смысла, человеческой порядочности, наконец, и ее действия разумны, на нее можно положиться.

Но теперь на всех надеждах можно поставить крест.

Эта страна ничем не отличается от других. Совершает непростительные ошибки. Его история — хороший тому пример. В процессе оголтелой борьбы с реальными и надуманными угрозами ошибок не избежать. Будут подозревать невиновных. И будут бросать их в тюрьму.

Зейтун размышлял о «прилове». Этот термин был в ходу у рыбаков, он знал его с детства. Когда на ловлю сардин выходили ночью при лунном свете, помимо тысяч этих рыб в сети ненароком попадались и другие морские твари, для которых рыбаки не находили применения.

Часто об этих невинных жертвах узнавали слишком поздно. Улов сваливали на берегу — получался серебряный холм из медленно умирающих сардин. Уставший Зейтун плюхался на песок и, прислонившись спиной к носу лодки, наблюдал, как рыба постепенно перестает трепыхаться. Иногда, опорожняя сети, рыбаки обнаруживали какой-нибудь сюрприз. Однажды это был дельфин. Зейтун навсегда его запомнил: великолепное животное цвета слоновой кости сверкало на причале, словно фарфоровое. Рыбаки подталкивали его ногами, но он не шевелился. Дельфин запутался в сети и задохнулся, не сумев подняться на поверхность за воздухом. Спохватись рыбаки вовремя, могли бы его освободить. Теперь же им ничего не оставалось, как бросить дельфина обратно в Средиземное море, на радость хищникам.

Боль в боку у Зейтуна усиливалась, рвалась наружу. Еще неделю ему тут не продержаться. Он умрет от горя, от несправедливости.

«Исправиться» в этой тюрьме невозможно. Особенно, если учесть, как с ним обращаются. Да, в той части тюрьмы, где его держат, чистота и порядок. Да, когда его регистрировали сразу по прибытии в «Хант», он видел свободно гуляющих по траве заключенных. Ну и что? Его-то двадцать три часа в сутки держат взаперти, рядом никого, не на чем глаз остановить. От такого любой нормальный человек свихнется. Серые стены, голубые решетки, личные досмотры, душевые, где через решетку на тебя пялятся надзиратели, будто мало камер слежения. Никакой пищи для ума. Ни работы, ни книг. Исправишься тут, как же. Да он здесь пропадет!

Конечно, рискованно было стараться ни в чем не уступать старшему брату, Мухаммеду. Хотя он никогда такой задачи перед собой не ставил: в затопленном городе делал все, что мог, потому что там оказался, потому так было нужно, потому что ему на это хватало сил. Но разве в глубине души у него не таилась надежда, что его семья будет им гордиться, как гордилась когда-то Мухаммедом? Разве не желание восславить брата, родных, Аллаха, заставляло его колесить по городу, выискивая возможность себя проявить? И разве не наказывает его теперь Аллах за гордыню, не умеряет таким способом его тщеславие?

Пока заключенные просыпались, ворча и ругаясь, Зейтун помолился.