Бывали, правда, минуты, когда материнская любовь брала верх над религиозной нетерпимостью. Когда-то Кейти в сопровождении матери пошла в отдел транспортных средств получать новые водительские права. Кейти была в хиджабе, который сразу же привлек к себе настороженные взгляды посетителей и служащих. К тому моменту, когда ее вызвали фотографироваться, только ленивый не посмотрел в ее сторону. Женщина-фотограф своих чувств не скрывала.

— Снимите это, — бросила она.

Кейти знала, что мусульманкам не возбраняется сниматься на документы в хиджабе, но не хотела затевать склоку и постаралась перевести все в шутку.

— У вас случайно нет расчески? — спросила она. — Не хочется выглядеть прилизанной на фото. — Кейти улыбалась, но женщина сверлила ее суровым взглядом. Кейти не сдавалась: — Серьезно, я сниму платок, мне только нужна расческа…

Вдруг мать с присущей ей энергией бросилась Кейти на помощь.

— Она имеет право носить платок! — закричала мать. — Хочет и носит!

И понеслось. Все, кто был в помещении, уставились на них; Кейти попыталась разрядить обстановку.

— Мама, не волнуйся, все в порядке. Правда, мам. Может, у тебя есть расческа?

Но мать, похоже, даже не слышала, что говорит дочь. Ее внимание было приковано к женщине с фотоаппаратом:

— Вы не можете заставить ее снять хиджаб! Это ее конституционное право!

В конце концов та ушла куда-то внутрь и вернулась с разрешением начальника сфотографировать Кейти в платке. Щелкнула вспышка, Кейти выдавила из себя улыбку.

Детство Кейти прошло в многолюдном шумном доме в Батон-Руже. Семья с девятью детьми жила в сравнительно небольшом одноэтажном доме. Дети спали по трое в комнате, на всех была одна ванная, за которую шли постоянные бои. Тем не менее им было хорошо. Или они так считали, не зная ничего другого. Район, где они жили, был приличный, заселенный рабочим людом, у всех вокруг были большие семьи. Задний двор родительского дома примыкал к забору средней школы. Учившаяся там Кейти в большом мультиэтническом коллективе чувствовала себя не в своей тарелке. Она и еще несколько учеников были там — в прямом смысле — белыми воронами. Кейти не давали проходу, ее дразнили, толкали, на нее постоянно пялились. Довольно скоро она научилась огрызаться и драться.

Начиная с шести лет, Кейти раз десять, а то и больше убегала из дома. И почти всегда — к своей подруге Юко. Та жила недалеко, по другую сторону от школы, и поскольку они с Юко были одними из немногих не афроамериканцев в районе, то на этой почве быстро сдружились. Юко жила вдвоем с матерью, Камеко; отца сбил насмерть пьяный водитель, когда она была еще совсем маленькой. Хотя Юко была на три года старше Кейти, они стали закадычными подругами. И Камеко очень любила Кейти и так искренне о ней заботилась, что девочка вскоре стала называть ее мамой.

Кейти всегда терялась в догадках, почему Камеко приняла ее как родную, но не решалась спросить. Юко шутила, что мама «приручает» Кейти, чтобы ее помыть. В детстве Кейти ненавидела мыться, а дома у них на подобные мелочи внимания не обращали, так что каждый раз, когда Кейти прибегала к Юко, Камеко наполняла для нее ванну. «Она похожа на поросенка», — шутливо объясняла Камеко дочке. Она обожала мыть девочку, а Кейти нравились прикосновения рук Камеко к ее волосам, легкое покалывание длинными ногтями шеи, приятная тяжесть чистого полотенца на плечах.