Ночь тянулась долго. То тут, то там раздавались крики, стоны. Перебранки заключенных то и дело перерастали в драки. Охранники вскакивали, вытаскивали кого-то из одной клетки и засовывали в другую. Но драки не прекращались. В эту ночь нервы у всех были на пределе.

Зейтун с Нассером наскребли немного пыли, потерли руки и шею и помолились.

Зейтун испытывал глубокое и постоянно растущее чувство вины. Кейти была права. Не надо было ему оставаться в городе и уж тем более откладывать отъезд после урагана, когда она каждый день умоляла его уехать. Кейти, я так виноват перед тобой, думал Зейтун. Страшно было представить, как она сейчас страдает. Ведь изо дня в день повторяла, что может произойти что-то плохое, что-то неожиданное, и как же она была права! Кейти не знала, жив Зейтун или мертв; все указывало в пользу последнего.

Он со многим бы смирился в этой тюрьме, если б только ему разрешили позвонить жене. Зейтун старался не думать, что́ она говорит детям, когда они спрашивают про отца.

Почему все-таки им не разрешают сделать один звонок? Как ни крути, логика властей непонятна. Может, затруднительно водить заключенных в здание вокзала, откуда можно звонить? Но разве это не позволило бы избавиться хотя бы от части задержанных? Из любой муниципальной тюрьмы арестованные через день-два выходят: или с них снимают обвинения, или применяют административные наказания, или их выпускают под залог.

Стало быть, запрет на телефонные звонки так же, как и применение перечного спрея к полуребенку-полувзрослому, носит исключительно карательный характер; действия охранников продиктованы сочетанием безнаказанности, жестокости, противоречивости их чувств и чисто спортивного интереса. Пользы от этого никакой; так же бессмысленно запрещать заключенным контактировать с внешним миром.

Ох, Кейти, думал Зейтун, до чего же мне стыдно, Кейти. Закари, Надима, Аиша, Сафия, простите меня за то, что оставил вас, что сейчас не с вами.

К двум или трем часам утра большинство заключенных заснули; те же, кто, как и Зейтун, не спали, вели себя тихо. Зейтун снова не захотел укладываться на пол и только дремал урывками, пристроившись на стальной скобе.

Он понимал, что такие условия не могут не сказаться на его психике. До сих пор он кипел от злости, но хотя бы сохранил ясность мысли. Теперь же ему труднее стало себя контролировать. Начали появляться дикие мысли о побеге. Он боялся, что здесь с ним случится беда. Всю ночь, слушая крики того бедолаги, не переставал о нем думать. В любых других обстоятельствах он бы бросился защищать несчастную жертву издевательств. Но сейчас вынужден был беспомощно наблюдать за тем, как того унижают, а заодно наказывают и его самого, и всех остальных, лишая их возможности проявлять человечность.

Четверг, 8 сентября

Зейтун проснулся от громких криков и брани. Перед рассветом ему удалось ненадолго отключиться в обнимку со стальной скобой. Распрямившись, он увидел, что заключенных в дальних клетках обработали перечным спреем.

На этот раз охранники никого не вытаскивали из клеток, а обрызгивали всех подряд через сетку, отчего индивидуальная доза уменьшилась, зато жгучий газ распространился над всем комплексом. Зейтун с Нассером помолились. Потом, как и остальные заключенные, все утро кашляли, прикрывая глаза и рот полами рубашек.

Рана на ноге Зейтуна загноилась. За ночь кожа вокруг посинела, больно было ступать. Зейтун часто видел, как вели себя его работники, не имевшие медицинской страховки и боявшиеся обратиться в больницу. Они игнорировали свои раны и увечья — в результате сломанные пальцы срастались вкривь и вкось, глубокие порезы воспалялись, и дело кончалось осложнениями. Зейтун не представлял, что именно попало ему под кожу, но понимал: необходимо это вытащить, и как можно скорее. Минутное дело; нужна только стерильная игла, сгодился бы даже нож.