|
Баруа. Ставни, быстрее! Лихорадочно помогает служителю. Когда они опускают последний ставень, трость, брошенная в окно, осыпает Баруа осколками стекла. Толпа шумит под окнами, в четырех-пяти метрах от него. Он различает голоса: "Сеятель"! Продажная шкура! Изменник! Смерть ему!" Камни, палки разбивают стекла вдребезги, ударяются о ставни. Он застыл посреди комнаты, прислушиваясь. "Смерть Золя! Смерть Дрейфусу!" В полумраке он угадывает присутствие Юлии, которая неподвижно стоит рядом. Он подталкивает ее к кабинету. Позвоните в комиссариат полиции... Запасы метательных снарядов, должно быть, иссякли. Крики, сопровождаемые топотом, становятся громче: "Смерть Люсу! Смерть изменникам! Смерть Баруа! Продажная шкура!" Баруа. (Очень бледный, служителю.) Заприте дверь на засов и следите за вестибюлем! Он проходит в свой кабинет, открывает ящик стола, достает револьвер. Потом присоединяется к служителю. (С холодной яростью.) Первого, кто посмеет войти, я убью, как собаку! Звонит телефон. (У аппарата.) Алло, комиссар? Хорошо... Говорит редактор "Сеятеля". Здесь, на Университетской улице, под окнами, бесчинствует толпа. А, уже? Хорошо. Спасибо... Не знаю; тысяча, может быть, полторы... Шум продолжается: ритмичный грохот подметок о мостовую, дикие вопли; покрывая их, доносятся пронзительные крики: "Смерть Дрейфусу! Смерть Золя! Смерть изменникам!" Вдруг эти крики слабеют, потом и вовсе стихают. Слышится неясный шум: можно догадаться, что появились полицейские. Затем снова раздаются выкрики, но уже отдельные, разрозненные, все менее различимые. Топот удаляется. Толпа рассеяна. Баруа поворачивает выключатель и замечает Юлию, - она стоит возле него, прислонившись к столу. Она настолько обезображена волнением, что он секунду смотрит на нее, не узнавая. Черты посеревшего лица искажены судорогой; оно сразу постарело и погрубело, на нем появилось какое-то неистовое, животное выражение. Голый инстинкт... Что-то чувственное, ужасно чувственное. Он думает: "Вот ее лицо в страсти". Взгляд, которым он окидывает Юлию, груб и откровенен, как насилие; она выдерживает его, как покорная самка. Потом - нервная разрядка: она, рыдая, опускается на стул. Не произнося ни слова, он выходит из комнаты. Руки его дрожат от нервного напряжения. Он открывает ставни. Улица спокойна, как обычно, только в окнах и на балконах - группы любопытных. Под разбитыми фонарями, пламя которых колеблется и тухнет от ветра, прохаживаются полицейские. |
