|
Отвечайте сын мой, что я мог сделать? - сказал он, смотря на Жюста взглядом, полным нежности и достоинства. В выражении лица и речи Бавиля было столько возвышенного, столько благородной уверенности, он казался до того проникнутым справедливостью дела, которому посвятил свою жизнь, он так мужественно принимал на себя ответственность за чужие ошибки, его поведение так строго вытекало из сознательной преданности королю и монархии, что Жюст почувствовал себя почти убежденным его словами. С этой совершенно новой точки зрения, Жюст совершенно иначе рассматривал поступки интенданта. Он почувствовал стыд за подозрения, которые высказал сначала, и, падая на колени, воскликнул: - О, батюшка! И я мог вас обвинять в жестокости, в несправедливости!.. - Признаюсь, дитя мое, этот упрек причинил мне боль, большую боль, - сказал Бавиль, ласково поднимая сына. Потом он продолжал, устремив на него скорбный взгляд. - Но это должно было произойти: разве порядочный человек, который честно служит своему королю и своей стране, не переносит жестоких испытаний? Кто мне мешал бы, если бы я был трус или если б изменил моему убеждению, ответить на предписания его величества шумной отставкой от своей должности? Я одновременно изменил бы своей совести, своей обязанности, не поддержал бы в трудные минуты своего господина; а свет уж так устроен, что не хватило бы голосов для восхваления моей независимости, моей храбрости, моего человеколюбия; и история покрыла бы меня позором... И все-таки люди не знают, сколько мужественной покорности своему долгу, преданности общему благу, ненависти - народной любви, необходимо, чтобы выйти на это лобное место. Интендант поник головой в тяжком раздумье. - О, батюшка, что за страшная мысль! - воскликнул Жюст, со скорбным волнением целуя руки интенданта. Но Бавиль скоро совладал с приступом уныния, столь противоположного его врожденной стойкости. Гордо подняв голову, он продолжал: - Пусть история впишет мое имя рядом с именами Джеффриса и Лобардемона[31]; пусть паду я под кинжалом еретика: это мне не важно. Лишь бы я исполнил свой долг, благородный долг, дитя мое. Поверьте, меня не видели бы счастливым среди моей семьи, равнодушным к сыплющимся на меня обвинениям в жестокости, непреклонным, если бы я каждый день не черпал мира и силы в спокойствии своей совести, которая мне говорит, что я хорошо служу королю и Франции. В эту минуту секретарь Бавиля постучался в дверь. Интендант приказал ему войти. - Ваше превосходительство, только что прибыл гонец. Он ненамного успел опередить маршала де Вилляра. - До скорого свидания, сын мой! - сказал Бавиль, протягивая руку Жюсту. - Мы еще возвратимся к этой беседе, и я надеюсь убедить вас и заставить вас проникнуться более благоразумными взглядами. Интендант вышел. Жюст, хотя и не вполне убежденный в необходимости неумолимой политики своего отца, не мог заглушить в себе удивления к благородным и мужественным убеждениям, которые всегда руководили поведением Бавиля. ТОРЖЕСТВЕННЫЙ ВЪЕЗД На следующее утро, после беседы Жюста де Бавиля с отцом, Вилляр торжественно вступил в Монпелье. |
