|
- Вы, значит, полагаете, - проговорил развязным тоном камизар, - что все протестанты имеют уши только для поучения и глаза исключительно для своих проповедников? Можно служить Господу и восхищаться его творением, можно обнажить меч против несправедливых угнетателей и быть очарованным красотой. Клянусь вам, когда я был в Женеве, я любил поразвлечься... - Как бы не так! Не оставайся вы суровым, не податливым гугенотом, вы были бы теперь нечто иное, чем то, что вы есть. Ведь когда ваш брат захочет служить королю, перед ним, черт возьми, все двери настежь! Рювеньи, Дюкэнь, Дустейн - гугеноты. Разве они не генералы, адмиралы, посланники? И, занимая эти высшие посты, разве не оказывают они посильной помощи своим братьям? Но эти господа не кричат "Вавилон" и не скрежещут зубами, когда восхитительные глаза, очарованные их значением, нежно смотрят на них. И слава, любовь, королевские милости - все цветет на пути этих веселых гугенотов, как роза в мае. - Вы приводите, сударь, довольно редкие исключения, - заметил с горечью Кавалье. - Когда указы короля отнимают у нас все права, не думаю, чтобы двор намеревался изливать на нас милости. - Да, конечно, я говорю об исключениях - по отношению к исключительным людям. Указы, говорите вы, генерал! Э, Бог мой! Исключительные люди умеют миновать указы, как крупная рыба умеет проложить себе отверстие в неводе. Полноте, генерал! Вы лучше всякого знаете, что указы не для вас писаны. - Я вас не понимаю. - Как! Стало быть, не правда то, что нам говорили в Монпелье? - Что вам говорили? - А то, что по поручению короля вам предложили графский титул, начальство над двумя полками его гвардейцев и чин бригадира, если вы согласитесь к нему поступить на службу. Так это неправда? - Без сомнения, это отчаянная ложь, сударь! - воскликнул в негодовании Кавалье. - Никогда мне не осмеливались делать подобные позорные предложения. Паписты слишком хорошо знают, что я никогда не изменю делу, которое защищаю... Если б вы знали, сударь, все те ужасы, которые сокрушили нашу семью, вы бы поняли, что между Жаном Кавалье и королем Франции может быть только война на смерть. - Тем хуже для Франции! - проговорил Табуро. На мгновение воцарилось молчание. Спустилась ночь. На небе всплыла полная луна, озаряя нежным светом комнаты. Вечер был великолепный; в воздухе слышался душистый запах апельсинов; издалека доносился легкий шелест листьев. Внезапно дверь распахнулась и появилась Туанон. Она выступала так воздушно, что казалась видением. - Откуда это вы появляетесь, графиня? - спросил Клод. Кавалье, углубленный в свои мысли, не заметил Психеи. Слова Клода заставили его поднять глаза. Он приблизился и, поклонившись довольно неловко, проговорил: - Честь имею пожелать вам доброго вечера, графиня. - Добрый вечер, сударь, - ласково ответила графиня и опустилась в большое кресло. Она вся была освещена луной, в то время как Кавалье и Табуро оставались в полутени. - Какой прекрасный, спокойный вечер, не правда ли, г. Кавалье? В этих словах, обращенных к севенцу, было столько благосклонности, что он был ими тронут. |
