|
Наконец, если и не существовало видимого разногласия между отрядами, тем не менее, не трудно было заметить, что более изысканная наружность воинов Кавалье вызывала суровое пренебрежение Ефраима и его горцев, которые, как и он сам, были одеты в звериные шкуры. - Да хранит тебя Господь, брат Ефраим! - обратился Кавалье к эгоальскому лесничему, в то время как его отряд остановился на некотором расстоянии. - Да хранит тебя Господь от всякого искушения! - ответил эгоальский лесничий, бросив взгляд, полный презрения и жалости на одежду молодого севенца. - Ты вовремя явился на совещание. Все ли тут наши братья с приходов долины? - Все. А это - все наши братья с гор? - Все. Божье войско отныне набрано. Отныне поднимите плач с виноградников, ибо Бог, покровительствующий воинам своим, сказал, что, подобно вихрю, пронесется он по земле. - Наш разведчик вернулся ли из Зеленогорского Моста? Не слышно, не появились ли уже на востоке подкрепления солдатам? Весьма важно, брат, предупредить соединение этих людей с войсками маркиза де Флорака. - Разведчик не вернулся еще из Зеленогорского Моста, и со вчерашнего дня с востока нет никаких известий; но мы, должно быть, скоро получим их, - ответил Ефраим. Вдруг Кавалье побледнел и покраснел одновременно. Его глаза яростно раскрылись. Он не был в состоянии произнести ни звука: он только что заметил Изабеллу, которая направлялась к нему. Невольным движением он схватился за свой кинжал и наполовину вытащил его из ножен, но, тут же вложив его опять, воскликнул голосом, столь же полным изумления, как и ярости: - Ефраим, Ефраим, кто мог предположить, что эта негодяйка осмелится показаться на глаза нашим братьям? - Она говорит, что невиновна. "Истинно непорочная женщина непоколебимо остается на ногах, как золотая колонна на серебряном основании". Испытай ее, как горнило испытывает глину, как дни скорби испытывают истинно верующих, - молвил Ефраим и удалился, пожимая плечами, словно считал недостойным себя подобные переговоры. Медленно, робко, но без тени стыда приблизилась Изабелла к Жану. Ее наружность выражала страдание, но не раскаяние. - Убирайся, убирайся, несчастная! - крикнул Кавалье, топнув ногой. - Я забыл твою подлость: твое появление вызывает снова мою ярость. Убирайся еще раз говорю тебе или я безжалостно раскрою всю правду в присутствии всех наших братьев! - То, что я имею сказать вам, я скажу в присутствии всех наших братьев. Я не прошу у вас снисхождения, но справедливости, только справедливости, - с достоинством произнесла Изабелла печально и спокойно. - Справедливость, которую ты заслуживаешь, - это моя ненависть и мое презрение. Еще раз - убирайся! - Справедливости, только одной справедливости! - повторила Изабелла, с мольбой сложив руки и приближаясь к Кавалье. - А, ты заставляешь меня решиться на это! - проговорил он и могучим голосом, желая чтобы его услышало большинство камизаров, которые мало-помалу окружили его, закричал: - Братья мои, братья! Видите эту девушку? Она красива, у нее гордый и смелый вид, не правда ли? Ее чело и взгляд внушают уважение. |
