— Втроем? Супротив револьвера? — не поверил городовой.

— Так оружие я не показывал. Зачем? А их пятеро было, двое сбежать успели, вон и дубинки лежат, — кивнул я на землю.

Тут до нас добрались еще трое полицейских, и разговор сам собой затух. Эти уже были не на конях и двигались пешком. Один из подошедших городовых оказался знаком с оказанием первой помощи и наложил повязку на рану, останавливая кровь. И остался с раненым дожидаться Акима с врачом, а нашу троицу повели в ближайший участок.

До него мы шли в полном молчании. Студенты, судя по их лицам, стремительно трезвели и осознавали, в какую ситуацию вляпались из-за собственного товарища. Городовые цепко следили за нами и за прохожими, чтобы те не приближались. А то мало ли? Мои слова о двоих сбежавших с места стычки явно были учтены, и возможность тех вернуться и попытаться отбить своих товарищей учитывалась полицейскими. Я сам просто не видел смысла сейчас пытаться разговорить служивых, а со студентами и подавно мне пока не о чем было общаться.

В участке прапорщик первым делом доложился дежурному офицеру, пока нас всех троих выставили в ряд около стены.

— Еремей Порьфирьевич, задержаны трое смутьянов. Один применял оружие, говорит — для самозащиты. Есть один раненый, его сейчас в больницу Аким Верещагин проводит. По словам стрелявшего, было еще двое участников, но они сбежали до нашего прибытия.

— Хорошо, Борис Егорович. Кто конкретно стрелял? — спросил офицер в чине подпоручика.

Во всяком случае, я так про себя обозначил его звание, посмотрев на погон с двумя звездочками.

— Вот он, — палец городового уткнулся в меня.

— Тогда с него и начнем. Остальных пока проводи в камеру, после и их на разговор вызову.

Студентов увели вглубь здания участка, а меня под надзором прапорщика усадили напротив дежурного офицера.

— Имя, чин, чем занимаетесь?

— Григорий Мстиславович Бологовский, — услышав мою фамилию, офицер слегка напрягся. Ну да, я только что подтвердил, что дворянин, а таких задерживать полиция может с большой оглядкой. — Поручик в отставке по ранению. С субботы являюсь наставником по дисциплине в институте имени Ломоносова.

Дальше я показал свое разрешение на ношение оружия, после чего мне вернули мой револьвер, до этого отобранный прапорщиком, и рассказал свою версию событий. Все это время офицер записывал мои слова, а когда я закончил, дал расписаться, что я подтверждаю, что мои слова не искажены.

— Мы свяжемся с ректором в институте. Будьте готовы, что нам придется еще раз встретиться по итогам происшествия. Не смею больше вас задерживать, — подвел итог беседы он.

Офицер даже встал и коротко кивнул мне, как младший старшему. Ну в принципе верно. Я выше его и по положению и по званию, ничего удивительного, что он не захотел сейчас нагнетать и вызывать у меня негатив к себе. А если я в чем и виновен окажусь, так потом со мной уже его начальники будут разговаривать.

Попрощавшись, я направился домой. А на улице начало темнеть и я сильно сомневался, что мой начальник в жандармерии еще находится на рабочем месте. Придется отчитываться утром. И про мои мысли по поводу мастерской в институте, и по поводу нападения на меня. Очередное. Мда... Беспокойный однако этот город — Москва. Не то, что родная и сонная Тверь.

— Григорий Мстиславович, вам придется съехать, — такими словами встретила меня хмурая Марина Сергеевна, когда открыла мне дверь.

У меня и так вечер выдался тяжелым, а тут еще и такое заявление! С чего бы вдруг?

— Может, сначала пройдем в дом, а не будем говорить на пороге? — оглянулся я по сторонам.

Она молча отодвинулась в сторону, дав мне зайти, и когда я все же прошел мимо нее и двинулся к себе в комнату, добавила мне в спину:

— Сегодня же!

А вот это уже заставило меня остановиться и с недоумением обернуться.