— Да, — повернулся он на мой голос. — Григорий Бологовский?

А вот городовой узнал меня сразу и даже на имени не споткнулся.

— Верно.

— Снова бомбисты где завелись? — насторожился усач и зыркнул по сторонам.

— Слава богу, нет. Я поблагодарить вас хотел. За помощь.

Городовой удивленно крякнул и приосанился. Поди не каждый день к нему дворянин с благодарностями подходит.

— Если бы не вы, то меня и на этом свете уже могло не быть, — приветливо произнес я. Впрочем, тут я не особо кривил душой. Действительно ведь без него мог и погибнуть тогда. — Уж извините, что раньше не подходил. Служба, сами понимаете.

Городовой важно кивнул, не забывая впрочем о моем более высоком положении. Вышло это у него на удивление ловко. Вроде и признает, что я прав, но при этом не забывает своего места и не смотрит на меня после моих слов свысока.

— Вот, примите небольшой дар, — вытащил я из своей сумки бумажный пакет с завернутой в него бутылкой шустовского коньяка.

Я ведь помню его состояние на момент нашей первой встречи. Сейчас он не такой красный, как тогда, значит, мое предположение было верным. Никифор Алексеевич тогда маялся сильным похмельем. И все равно не сплоховал!

— Не стоило, ваше благородие, — приняв дар, польщенно произнес он, не скрывая улыбки.

Но возвращать пакет с коньяком обратно не стал, а задумался, куда его можно деть, чтобы руки освободить. Не положено ему в патруле с посторонними предметами ходить. Я его затруднения предвидел, а потому предложил свистнуть кого-нибудь из детей, что мимо по улице бегают, и заплатить тому за доставку ценного подарка до дома городового.

— А не сопрут? — засомневался Никифор Алексеевич.

— Неужто здесь нет того, кто часто мимо бегает и всегда на виду? С кого за пропажу и спросить потом можно?

— И то верно, — кивнул городовой и, оглядевшись, подозвал пацаненка лет десяти.

Разобравшись с презентом, повеселевший городовой, осмотрелся, нет ли где нарушения общественного порядка, и вновь повернулся ко мне.

— Никифор Алексеевич. У меня к вам просьба, надеюсь, подсобите.

— Помочь я всегда готов, — тут же выпятил тот грудь вперед. — А что нужно?

— Да вот заела меня одна мысль, никак ее выкинуть не могу, — перешел я не доверительный тон. — Мнится мне, что люди, когда не трезвые или в помутненном рассудке, чаще закон нарушают.

— Так это не новость, — хмыкнул усач. — Сколько раз я сам, приняв на грудь, такое творил, что потом стыдно было. Но закон при этом не нарушал, — тут же опомнился городовой от накативших воспоминаний, и сосредоточенно посмотрел на меня.

— Да, я и сам бывало чудил, — понимающе усмехнулся я, и мой собеседник тут же расслабился. — Но ведь есть те, кто не просто дебоширит, а и серьезные проступки совершает.

— Это да, бывает.

— А нет ли в полиции какой статистики, кто чаще закон преступает? Трезвый человек, или под влиянием алкоголя или иного препарата?

— Не слышал о таком, — почесал подбородок Никифор Алексеевич.

— А если собрать такую статистику? Хотя бы за неделю? Прежде всего меня интересует — преступают ли закон люди, принявшие опиум.

— Не знаю, ваше благородие. Может и можно. Только где я и где эта ваша статистика? — развел тот руками.

— Ну так может посоветуешь кого? А лучше — представишь нас друг другу? Я в долгу не останусь.

Городовой крепко задумался, даже глаза в кучку свел.

— К Роману Аркадичу можно пойти, — через три минуты неуверенно произнес он. — Если кто и согласится, то только он. Другие или сразу в отказ пойдут, или причину, почему не могут сделать, найдут.