Мастер не собирался отдыхать. Знал, что еще очень долго не сможет закрыть глаза, упуская любимую из своего поля зрения.

Очень давно Михаэль обещал показать Рине Париж. Похоже, пришло время исполнить обещанное.

Всего три часа назад они покинули эту комнату, а ему казалось, что прошло столетие.

Слишком много вместилось в этот промежуток времени. Столько, сколько не случалось с Древним и за тысячу лет, что он уже прожил.

Глядя в ее неподвижные бледные черты, словно отлитые из белого воска, Теодорус проклинал себя за то, что не прислушался к предупреждению Лилии, за то, что отправился на ту чертову равнину.

Ненавидел себя за то, что не растерзал Стефа тогда, когда мог это сделать, и за то, что поддаваясь беспечности Древнего, привыкшего к своей власти и силе, не уничтожил свое создание, едва ощутил, что то — выжило.

Но больше всего, Тео ненавидел себя за то, кем он был.

За те муки и пытки, совершенные им, которые теперь переживала его Лилия.

Так, будто перетекал в пространстве, он подошел к кровати.

Ни один жест, ни одно движение мышц не выдавало того, что Теодорус испытывал.

Вампир делал все, чтобы не совершить ни единого лишнего шага или вдоха.

Он не знал, ощущала ли Лилиана хоть что-то, происходящее в реальном мире или была целиком погружена богиней в иллюзорный ужас его пыток, но не собирался усиливать меру ее страданий своими неосторожными или резкими движением.

Он замер у ложа, зная, что должен сделать, но не имел сил для этого.

Будь его воля, Теодорус сжал бы на ней свои руки так крепко, что никакая сила в мире, никакая стихия не вырвала Лилиану у него.

Однако не мог позволить себе ничего подобного.

Не мог даже коснуться своими губами ее кожи.

Боялся.

Да, испытывал дикий, первобытный ужас при мысли, что она чувствует сейчас.

Ибо Кали была права, никто, лучше самого Тео не ведал, как именно он любил мучить свои жертвы…

Вместо того, чтобы сделать то, что ему так хотелось — Древний осторожно опустил Лили на постель. Так, что каждое его прикосновение и движение не всколыхнуло бы и перышка на поверхности воды.

И выпрямился, глядя на нее.

Если бы Теодорус не слышал стука сердца, он решил бы — что Лилиана мертва. Не мог живой человек, которым она все еще была, оставаться настолько неподвижным и безмолвным. Настолько, что и дыхания не было слышно.

Но Лилия дышала. Ее сердце билось. И от этого стука его собственное сердце — останавливалось.

Сердцебиение его любимой не было ровным.

Оно то частило, словно бы Лилия бежала с неистовой силой, то замирало, пропуская удары, обрушивая на Древнего минуты безмолвия, которые крушили его внутренности и кости, подобно весу многотонных обломков камнепада в горах.

О да… Теодорус знал, что было причиной такого поведения ее сердца.

Знал.

И проклинал себя за это…

Его тьма бушевала и металась внутри, но даже ярость не могла заставить дрогнуть Тео.

Он не был уверен, поможет ли подобная сдержанность, но комфорт Лилианы был важнее всего во вселенной.

Вампир укрыл ее, боясь даже снять грязную, пропитанную кровью, одежду. Опасаясь лишний раз задеть кожу, не имея уверенности, что вся она — не является сейчас оголенными нервами, взрывающимися болью от малейшего прикосновения…

А после, так крепко сжал пальцы, что ногти врезались в плоть ладоней, оставляя на костях кистей глубокие борозды.

Не было более невыносимой пытки, чем знать, что сейчас происходит.

Знать, и быть виновным в этом.

Знать, и не иметь никакой возможности коснуться Лилианы, уберечь ее от этого.

Одеяло мягко легло поверх груди Лили, и Тео отошел от кровати.

Каждый шаг, каждое действие были регулируемы настолько, что ни один из роботов, выдуманных человеком, не смог бы быть более механичным, чем он в этот момент.