– Что? – прохрипел Асагао и усмехнулся.

Дядя все молчал, а по лицу штормом ходили гримасы. Отвращение. Торжество. Злость.

Отчего-то вспомнился довольно дешевый, но неплохой спектакль, который еще до войны привозили в Красный Город арканцы. Что-то про мальчика-волшебника и сэнсея, который учил его, но ненавидел – потому что не добился когда-то сердца его матери и поссорился с отцом. Дяде, с которым они ходили туда вместе, понравилось.

– Ну давай. Скажи какую-нибудь пошлость в своем духе, скажи, что у меня глаза отца, – сплюнул Асагао, и гримасы вдруг сменились пеленой чего-то, слишком похожего на боль.

А потом дядя Юшидзу снова схватил его и потащил назад, так и не произнеся ни слова. Рука его была отвратительно потной и при этом ледяной, дрожала, сдавливала запястье до синяка. Стремительными шагами дядя разрезал толпу баку-тай – в руках одного мелькнула отнятая у Асагао сюригама – и устремился обратно к свету и сухости, к теплу и чистоте. В какой-то момент в голове от усталости помутилось, и ноги пришлось переставлять как придется, бездумно, а когда Асагао очнулся, то был уже на самом верхнем этаже. Баку-тай грохотали обувью сзади. Дядя снова остановился, снова кинул на Асагао взгляд, от которого все внутри задрожало в гневе, в панике, – и, грубо перехватив его за шиворот, толкнул в комнату, которую опознать сразу не получилось. Лишь полежав с минуту на пыльных циновках, подышав через забитый кровью и соплями нос, придя в себя, Асагао понял, где оказался. Но не понял почему.

Пока не нашел письма.

«…услышь меня и пощади моих подданных».

Пришлось опять ненадолго закрыть глаза.

Дядя просил помощи – уже не у нее, у него. Пытался что-то объяснить, доказать, зная, что не сможет говорить и по-настоящему сопротивляться. Зная, что обречен и что ему не верят.

И теперь дядя убивает отца. И, скорее всего, убьет всех, кто наблюдает за боем. А Окида?.. Асагао надеялся, что ее поставят сторожить его, но сторожили только баку-тай, тихо переговаривающиеся в коридоре. Они все не могли успокоиться: гадали, с чем связаны резкие перемены настроения и планов у господина. Если бы докричаться до них…

– Выпустите! – сам того не осознав, завопил Асагао, завопил – и грудью кинулся на дверь, по которой тянулись резные изображения хризантем, все в золоте и янтаре. – Выпустите! Дяде нужна помощь! Выпустите!

Его встретила удивленная тишина, а пару лихорадочных вздохов спустя – сноп смеха. Баку-тай даже не ответили. Скорее всего, знали, чего ждать от «мятежного принца».

Еще какое-то время Асагао лупил в дверь. Лупил, пока подсохшие раны снова не открылись, пока не хлынула кровь из носа и плеча, пока не затошнило и не закружилась голова.

– Услышьте, – пробормотал Асагао, но уже так, что услышать его вряд ли могли.

«Услышь меня, сестра», – еще тише отозвался дядя в его голове.

Асагао осел у двери на пол и впился пальцами в волосы, стискивая их и оттягивая, чтобы хоть как-то сохранить рассудок. Эту боль он, по крайней мере, контролировал.

Каким умным он, Асагао, себя мнил. Великим мстителем, тонким интриганом, ловким кукловодом, дергающим за ниточки удобных героев. Сколько сил он приложил, чтобы этих героев найти, как обрадовался, когда быкорогая Сифрит наконец кинула на него благосклонный взор и еще два героя – дядя Кацуо и Ичи Ру – появились сами, разделив его цель. Какой простой и понятной эта цель казалась – свергнуть узурпатора. Но, возможно, Сифрит бросила знамение, еще когда Река наслала болезнь? Асагао не знал и не хотел знать.