Ловкий обман, ведь так? Она сделала это специально, она была асиноби, она умела, когда нужно, быть хитрой, и теперь она – то, чем она стала, – поняла, что не пройдет к семье наместника просто так. Нужно притвориться исцеленной, нужно, чтобы Ичи и эта добрая глупая принцесса подошли, тогда с ними проще будет расправиться. В волосах Окиды были знакомые шпильки. Пропитанные ядом. Их легко вогнать в горло.

– Г-господин Ичи…

Окида застонала, тело ее выгнулось дугой. Ногти и пальцы были уже стесаны в мясо, и, похоже, она слабела. Скоро… скоро все кончится. И нужно будет уводить семью наместника отсюда. Быстрее. И дальше. Пока не пришел Желтая Тварь.

– Господин Ичи! – Принцесса, кажется, встала на носки, дрожащие губы почти коснулись его уха. – Вы… вы застряли. Но я помогу.

Ичи не успел ответить – почувствовал, как на левой стороне груди, там, где сжимала ворот ее дрожащая левая рука, вспыхнул оранжевый свет. Он разлился по телу теплом, он заставил руки окаменеть и безвольно опуститься, он позволил увидеть: полные слез глаза Окиды…

…ясные.

А потом легкая ладонь легла на глаза.

– Я не ваша амумадзи, – проговорила Джуни сдавленно, – но своего волшебника у меня больше нет.

Часть его рычала: хотела вырваться, оттолкнуть принцессу, снова повернуться к черным журавлям и выпустить силу. Словно кто-то, прежде подогревавший кровь на тлеющих углях, развел ослепительный костер, заставил смотреть и касаться, бросая туда новый и новый розжиг. Другая… другая часть дрожала и звенела от ощущения незнакомого, словно весь Ичи – один сплошной ожог, незаживающий и постоянно гноящийся, но наконец кто-то наложил на него пропитанные целебным отваром повязки. Что-то похожее было с ней. Но…

– Ичи…

Принцесса отвела спасительную ладонь, рыжий свет померк. Ичи пришлось посмотреть вниз.

Окида лежала у стены, вся дрожала и глядела на них. Ее глаза больше не были похожи на грязное море, слезы капали уже не кровавые, а серые. Словно пыль. Трясущейся рукой она выдернула шпильки из волос, швырнула куда-то не глядя, а потом всхлипнула, повернулась на бок и, закрыв лицо ладонями, сжалась в комок.

Уже кидаясь к ней, Ичи услышал тихое:

– Это я. Я вернулась.

Молнии прилетали под ноги. Харада чувствовал себя одной из тех собак, на которых, по россказням школьных наставников, в древности учились стрелять из лука. Но он бежал.

Он не посмотрел на господина, который отныне потерял бо́льшую часть его уважения; не обернулся на Мэзеки – забыл обо всем. Молнии опаляли и крошили камни вокруг, а он несся к Кацуо, потому что, падая, тот успел впиться в край плато. А Желтая Тварь занес клинок для удара, предсказуемого и понятного даже с десятка шагов. Собираясь просто отрубить по локоть сразу обе руки, которыми Кацуо цеплялся за длинный плоский выступ.

Срываясь с места, Харада знал, что не успеет и, скорее всего, даже не доберется до обрыва – знаки над головой не позволят. Он не принадлежит к императорской семье. Он чужой, он не сможет сделать ничего, а смерть от удара молнией уж точно мучительна.

Плевать. Он не мог не попытаться.

Но Желтая Тварь, как показалось Хараде, медлил, застыв в ярости слишком надолго. Катана тряслась, то чуть опускаясь, то поднимаясь снова, колени в какой-то момент стали дрожать, шея – рана на ней не кровоточила, хотя вроде Кацуо вырезал приличный кусок плоти, – напряглась. Наконец Харада понял: Желтая… Юшидзу Ямадзаки, кажется, сражается с собой. Проблеск в его глазах померещился, еще когда господин отказался сражаться, вскинул руку, закричал.