Он собрал последние силы, дернулся назад – и упал на спину, с силой ударившись о какой-то камень, скорее почувствовав, чем увидев, что Кацуо рухнул рядом. Дыхание – его, своё? – слышалось хриплым, свистящим, неровным, а по хребту бежал озноб. Смотреть на мечущиеся силуэты в уплотняющемся – когда же он утихнет? – снегу, мерцающем то белым, то черным, все еще не хватало выдержки, и Харада зажмурил глаза.

Но когда в воздухе разлилась ослепительная красная вспышка, он все равно ее увидел.

26. Я ношу эти корни в себе

От алой птицы пахло могилой, перья ее пылали жаром. Все это окончательно возвращало Окиду к себе. Она дрожала, к горлу волнами подкатывала тошнота, раны кровоточили, мышцы ощущались как расплавленный металл. Но она знала: выбора нет. И зверословка, сидящая рядом на спине странного попугая, тоже знала, и знал Мэзеки.

– Детеныш, – хрипло, сорванным от криков голосом позвала Окида в первый раз.

Но так и не решилась ни повернуться, ни тем более поднять глаза.

– Не зови меня так, – глухо, чужим голосом произнес он. Радужные концы волос словно тоже пылали. – Лучше вообще никак не надо. Пожалуйста. Давай помолчим.

Не ребенок. Так мог бы сказать кто-то намного взрослее ее. И Окида не стала продолжать. И так понимала: не скоро принц сможет простить ее, да и зачем? Перед глазами отчего-то возник курчавый кандзё, мальчишка-полукровка, который ободряюще улыбался ей в катомусё и которого она вчера утром пригвоздила к стене его же мечом. Дальше были ласковые, даже узнавшие ее боевые собаки, и был Мэзеки… Асагао… и был брат, его расширившиеся глаза в миг, когда сай вошел в спину. Окида впилась в горячее птичье оперение и закрыла глаза.

Там, в пещере, Ичи задавал правильные вопросы. Почему, как она оказалась такой слабой? Почему, как Юшидзу сражался с этими тварями годами, давая сжирать себя лишь по кусочкам, а ей хватило нескольких дней? Она помнила ту ночь: они лежали, разговаривали. Они уснули рядом, с единой надеждой: дождаться тех, кто должен прийти, и закончить со всем, что больше не может продолжаться. А утром проснулся не он. И не она. Не с ее губ сорвались имена заговорщиков мибу, не она пошла к участку, чувствуя, как разум оплетают пахнущие землей корни – нет, нет. Она все видела, ощущала, была… заперта? Может быть. Вот только она помнила кое-что еще: Акио Акиро. Видимо, сил и света в нем было слишком много. Коснувшись той же раны Юшидзу, он не стал безмозглым рабом, хотя лотосы позвали его к воде. Им пришлось его просто убить. А Окида не сумела даже защитить себя, не то что спасти его.

– Куда ты? – все-таки закричал юный принц. Его имя Окида себе запретила. Все его имена. – Подожди!

Но попугай уже подлетел к плато, над которым горели священные иероглифы вызова, начал снижаться, и Окида спрыгнула. Тучи вихрились над головой, снег колол лицо, а камни скользили под ногами. Окида видела все: что брат и Кацуо лежат возле груды закопченных камней; что где-то в стороне замер мальчишка – настоящий Мэзеки – с испуганным лицом, что два баку-тай застыли на противоположной стороне и, похоже, не знают, что делать.

Юшидзу сражался с братом. Каждый его удар высекал из чужого оружия искры. Они двигались странно, по какому-то кривому кругу. В основном господин Никисиру отступал, было видно, что оружия в руках он не держал давно. Окида не ждала. Окида знала, от чего еще может – ведь может – уберечь того, кто выбрал ее невестой, а потом потерял себя.

От новых сожалений. Больше не осталось ничего.

– Юшидзу! – кажется, впервые она окликнула его просто так. По имени.

Он повернулся, когда она уже была рядом. Теперь, видя его глаза, она понимала, почему на нее так смотрели жертвы в последние проклятые дни.