Нет. Нельзя. Камни тряслись все сильнее, точно под ними что-то двигалось.

Окида снова окликнула его и прошептала:

– Лучше лечь.

Он наконец посмотрел ей в глаза. Какая же чудесная девушка, как жаль, что все сложилось так, и как жаль, что, хотя обещание дано, он уже не успеет умереть от ее руки.

Главное, чтобы она жила.

– Окида, – шепнул он, прежде чем ему зажмут рот, и начал изломанно, шатко вставать. – Беги от меня.

Она была асиноби – он знал. Поэтому ему почти не было страшно, когда камни рядом брызнули вихрем и из-под них вырвались первые корни, когда Окида вскрикнула, сорвалась с места и, схватив за руку застывшего Никисиру, потащила назад. Он был куда сильнее. Он сопротивлялся, она почти волокла его, а он все кричал:

– Юши!

Юшидзу поднялся на трясущихся ногах. Корни обвивали его, сдавливая щиколотки и руки; корни нашли сюда дорогу сквозь береговую полосу, но, слава богам, океан и горы не были их владением, поэтому вишни не могли дотянуться до остальных, уже отступивших с гальки на скалистый подъем. Окида тоже одной ногой была там. Никисиру все еще силился выдернуть руку.

В его глазах горело такое же ослепительное, незаслуженное желание помочь, защитить, как у Акио. Юшидзу всегда любил их, как никого другого. Их и Рури, во взгляде которой чаще плескалась обида, но горела и надежда. Впрочем, Сати он тоже любил. До самого конца, и даже теперь. Она рано заняла трон. Ей досталось все, с чем Ийтакос жил веками. Решительная, одинокая, не жестокая, но с сердцем слишком расчетливым и тревожным. Похоже, всю любовь она когда-то отдала братьям и мужу, пока еще могла любить не оглядываясь.

Юшидзу одними губами повторил: «Беги» – и Никисиру медленно, шатко отступил.

Корни обвили колени, ребра, плечи – и дернули, от хруста заложило уши. Они не собирались вот так просто забирать его, даже в наказание. Откуда-то он знал, хотя больше они не кричали. Они просто выпивали из него все, что еще могли выпить, оставляли лишь оболочку.

Упав, вжавшись в камни, он вспомнил, как обнимал разозленные лотосы у Реки. Что он говорил им в мыслях? Кажется, что его брат не так уж глуп, а сестра не так уж капризна. Что вообще-то они хорошие, стоит только узнать их поближе. Отвечали ли ему? Тогда показалось, что нет. Позже он часто пытался понять, что чувствовал, нащупать правду: его дар исказился уже тогда? Он так и не знал. Но сейчас все равно не оставалось больше ничего.

Пока камни вокруг становились алыми, он шептал о том, что цвести и спасать лучше, чем пить кровь. О том, что земли хватит на всех. О том, что благоговение людей перед природой порой слепо и жадно, но тишина их угасших поселений слишком чудовищна. Он не знал, слышат ли его, но и это было уже неважно. Ведь с ним все так или иначе кончится. Деревья ни с кем не говорили до него и не заговорят после. Таких меток, отравленных лишней силой, слишком мало.

Амидэри в небе полыхнул алым светом – и вдруг обратился в пепел. Горький, горячий он осыпался вокруг, распускаясь сияющими хризантемами, упал на губы, и в голове отдалось:

«Я прощаю ее, и пусть все простят меня».

Волны перестали петь, а небо погасло.

Желтый Император Юшидзу Ямадзаки умер, представляя, что засыпает в желтых цветах.

27. Те, кто остался жив

Здесь было тише, и голову сразу отпустили гудящие тиски боли. Выдыхая дым, окутывая себя им, как коконом, Кацуо все равно чувствовал что-то смутное, ускользающее… похожее на весну, хотя весну он не любил и до нее было далеко.

Но сейчас ее призрак словно все делал чуть легче.

Он не думал, что его волков похоронят здесь, ведь они не сделали ничего, не успели. У кан и баку было свое кладбище, на севере города, поделенное ровно напополам, чтобы недолюбливающие друг друга не сталкивались у погребальных домов.