Какое-то время они молчали, просто стоя рядом и смотря куда-то в, как казалось Кацуо, одну и ту же точку. Никисиру скрестил руки на груди, грязные волосы падали ему на лоб. Он совсем не выглядел победителем, да вряд ли и ощущал себя им. Кацуо не чувствовал к нему и тени жалости, но – пожалуй, это удивляло, – не ощущал и капли гнева или раздражения. Может, потому что сам заменил его в бою. Может, потому что навязанная, чужая семья больше не ощущалась как огромный камень на шее, хотя проблем лишь прибавилось. Может, потому что все это время задавался вопросом, а сочтет ли Никисиру нужным прийти сюда, к людям, которые хотели ему помочь, но в итоге даже не увидели финального сражения. Он счел.

– Так странно, что теперь они лежат рядом. – В этот раз Никисиру махнул рукой назад, в сторону темных деревьев, куда-то к центру. – Твой брат. Мой брат. Моя сестра. Ты видел цветы?

Кацуо покачал головой: видимо, ушел раньше.

– Проросли, – сдавленно проговорил Никисиру и отвернул голову, слишком резко, чтобы Кацуо не догадался о попытке спрятать слезы.

– Иногда метка выплескивает остаток силы после смерти, – напомнил Кацуо, убирая трубку.

Никисиру кивнул.

Новый порыв ветра заколыхал огни в погребальных окнах. Кацуо прошел к тому единственному, который погас, – в домике Радумона – и зажег его заново, вынув из кармана спички. Спиной он чувствовал тяжелый взгляд, но, когда обернулся, Никисиру топтался на снегу, смотря на свои сапоги.

– Мне никогда не выказать всей благодарности, которую ты…

– Давай оставим, – прямо попросил Кацуо, возвращаясь к нему.

Губы Никисиру вдруг дрогнули и сложились в новую, мягкую улыбку.

– Послушай. Может, все-таки расскажешь, почему никогда не позволял нам себя любить?

Кацуо хмыкнул. Улыбка правда была мягкой, в словах – ни тени обиды, искреннее недоумение того, кто готов поднять крыло и пустить под него любого мало-мальски приличного человека. Таким Никисиру был всегда, среди его друзей на берегу было огромное множество рядовых воинов, рыбаков, корабелов, шелкопрядов. Кацуо так никогда не умел, он предпочитал окружать себя лишь теми, кто не нуждается в защите и покровительстве. С кем можно сражаться плечом к плечу, не закрывая своей спиной, ведь одной спины на всех не хватит.

И даже это не уберегло его от утрат.

– Потому что мне не нужна ваша любовь, – просто ответил он, пожав плечами.

Понимал: так мог бы сказать и упрямый ребенок, который ценности любви еще не знает. Кацуо знал, но именно поэтому ни за что не забрал бы слова назад. Никисиру неожиданно сделал навстречу еще шаг, почти совсем уничтожая расстояние между ними.

– Хорошо, – проговорил он устало; глаза не отрывались от лица Кацуо. – Я… не понимаю, но кто я, чтобы умолять? Ты хоть останешься на службе?

– Конечно. – Кацуо снова пожал плечами. – У меня большие планы.

А ведь правда, в дешевых постановках и книгах с простой моралью кан и баку после подобных потрясений обычно разочаровываются в правителях и печально, гордо уходят в красный закат. И лица их покрыты шрамами, и расколоты сердца. Эту тошнотворную цитату из какого-то совсем проходного спектакля Кацуо помнил до сих пор.

Никисиру улыбнулся снова, теперь с облегчением, и вопросительно протянул руку. Кацуо не возражал, когда она легла на плечо.

– Спасибо, – он заговорил быстрее, будто извиняясь. – И знаешь, ты не думай, я не собираюсь, несмотря на обнуленное правило, досаждать Ийтакосу двадцать лет. Джуни уже шестнадцать, она умна, ответственна, и думаю…

– Она хочет править? – тихо спросил Кацуо.