Никисиру помрачнел, но ответил ровно, тепло:

– У нее будет время, чтобы подготовиться и встретить судьбу достойно. Что я буду делать, если она совсем не захочет… – Продолжать он не стал, видимо, не готовый об этом думать. – Ладно. Рано рассуждать. Думаю, ты знаешь, любой ребенок в нашей династии с детства понимает, что его может ждать императорская тиара. Джуни тоже.

– Ее серьезно ранили? – спросил Кацуо. После смерти Юшидзу Ямадзаки он не видел принцессу, в город ее и остальную часть семьи Никисиру вернул Ру.

– Девочка… девочка, кажется, начала освобождаться от… той заразы, – Никисиру с заметным трудом подобрал слова, – в решающий момент. У моей дочери раны на груди, но не глубокие. Останутся шрамы, но это не страшно.

Девочка… Пустые глаза Окиды, смотревшей на труп Юшидзу, Кацуо видел, но ни слова ей так и не сказал. Он помнил обещание Хараде и все понимал умом. Не все его чувства поддавались доводам рассудка – это оставалось только принять; с мыслью «Как жаль, что девочка не освободилась до того, как убила моих людей» – только существовать. Но время сотрет ее, как снег стирает следы в лесу.

– Отлично, – только и сказал Кацуо.

Никисиру кивнул, замолчал, но на этот раз молчание не было долгим.

– В каком виде люди узнают правду? – Кацуо было важно понять это сейчас, ведь в том числе разрозненные нижние звенья кан будут способствовать тому, чтобы по городу и дальше распространялись правильные слухи. – Как мы объясним ваше возвращение? И все прочее?

Никисиру запустил дрогнувшую руку в волосы и убрал их назад. Седины прибавилось за эти дни. Глаза блеснули так, что ему пришлось отвернуться снова.

– Я не желаю плести сложную паутину, – начал он, глядя вдаль. – Некоторые очевидные вещи слишком сложно во что-то превратить, чем-то прикрыть, и, наверное, проще сгладить их разрушительные последствия. Люди узнают, что ими управлял повредившийся рассудком человек, а я был в плену, пока меня не освободили. Но также узнают, что Юши… – голос все-таки упал, – Юши раскаялся. Назову это так. Хотя очень хотел бы назвать вещи своими именами: что он усыпил эти проклятые кровожадные…

Он с хрипом втянул воздух, сделал несколько шагов в сторону, вернулся. Опять быстро посмотрел на Кацуо, пустыми, воспаленными, но уже сухими глазами.

– Хорошо. А что мы делаем с ними? – Кацуо не хотелось больше видеть эту горькую борьбу с собой, физически изливающееся отвращение к себе, дотлевающую вину. – С деревьями.

– Вырублю, – ровно отрезал Никисиру. – Конечно, не все, но для начала хотя бы четверть. И посмотрю, что будет.

– Сати Ямадзаки…

– Мнение моей сестры не имеет больше никакого значения. – Никисиру опустил голову.

Кацуо понимал: этот вопрос будет для него одним из самых тягостных, но отложить не мог.

– Какой предстанет перед народом во всей этой истории она сама? И принцесса?

Никисиру вскинулся резко, будто от пощечины. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза; оба знали, что сейчас прозвучит. Кацуо был готов, поэтому вряд ли изменился в лице, услышав:

– Я не хотел бы, чтобы люди сейчас… теряли опоры. Вера в то, что предыдущие правители были не только велики, но и благородны, – одна из опор. А их пока очень мало. Знание, что моя сестра во многом была чудовищем, – этого слова Кацуо не ждал и даже не сразу понял, что почувствовал, – слишком потрясет народ. Этой правде придется подождать хотя бы несколько лет.