– Согласен. – Кацуо кивнул. – Пожалуй, это разумно.

– Кого бы из них двоих ни убил мой брат, это было бы вынужденно, и это его не очернит. Многие люди любили его, – упрямо продолжил Никисиру.

«А другие звали Желтой Тварью». Но с этим получится со временем что-то сделать.

– А некоторые ненавидевшие, возможно, простят, узнав, что деревья действительно забирают силы у наместников. Ведь это заслуживает даже большей жалости, чем волшебство.

– Не только у наместников, – тихо напомнил Кацуо.

Это он прочел в одном из писем, которые ему недавно отдали. Впрочем, это было и так заметно. Правобережные канбаку, пришедшие на Левый берег и успевшие пожить вдали от деревьев, выглядели куда свежее своих сограждан-ёрикан.

Никисиру кивнул.

– Посмотрим, что будет, когда деревьев станет меньше. Если ничего не поменяется, станем больше заботиться о людях: введем какие-нибудь ежегодные пособия, не только деньгами, но и едой, поездками туда, где можно отдохнуть. И, конечно, никаких пересадок в другие регионы, даже попыток: не хочу, чтобы ужас… ужас Юши повторился. А постепенно… – он помедлил, понизил голос, – постепенно, возможно, стоит вовсе отказаться от вишен. В конце концов, мир идет вперед. На Западе уже ездят железные первые махины по железным же дорогам, изыскатели изобретают новые и новые препараты, выращивают все больше трав и работают с минералами. Мы сильно отстали. Неужели не найдется других способов помогать людям?

Пока звучало как наивные мечты. Не отвечало на вопрос «Как пережить переходный момент, когда из-за всего этого у страны кончатся деньги?» и тем более на что-то вроде «А что, если другие страны предпочтут завоевать нас, но продолжить получать вишню – простое решение сложных проблем?». Но Кацуо эти мечты сейчас вполне устраивали. Немного честности и готовности что-то менять никогда не помешает. А об укреплении армии и пополнении казны позаботиться все равно придется, не на этот ли случай начинал реформы Юшидзу?

– Кацуо, – снова окликнули его.

– Да? – Он оправил перчатки. Заметил, что правая порвалась.

– Помни, что для тебя я сделаю все. – Никисиру серьезно смотрел на него. – Если ты не желаешь выслушивать благодарности, они могут быть материальными. Могут выражаться в званиях. Могут…

Кацуо задумался, снова скользнув взглядом по погребальным домам, потом оглянулся. Ему подмигнули золотые огоньки, дрожащие на ветру.

– Если мой дом никто не сжег, пока меня не было, вопрос закрыт, – наконец заговорил он. – А вот мое старое поместье… – слова дались сложнее, чем он думал. – Я хотел бы, чтобы его снесли, потому что отстроить руины удастся вряд ли. Лучше пусть в этом месте возведут новые здания. Большую больницу. И отдадут ее каким-нибудь хорошим врачам. Там, правда, останутся могилы наших родителей, но…

Никисиру кивнул. Он снова улыбался, смотря так, будто увидел Кацуо впервые. Казалось, слова растрогали его настолько, что он готов разразиться тем, чем и подобает разражаться императору: пафосной речью о доброте, самоотверженности и том самом покрытом шрамами благородном сердце. Но, к счастью, Никисиру слишком мало читал и ходил в театры.

– Мудрое решение, я его одобряю. Что-нибудь еще? – лишь спросил он.

В отдалении раздалась брань. Хрустнула ветка, еще, еще, после чего мальчишеский голос проворчал: «Да что же ты как хиданский слон? Это священное место, если бы мертвецы спали, ты бы их разбудил!»

– Да, – сказал Кацуо. – Да, кое-что еще, но не совсем для меня, хотя в некоторой степени и для меня тоже.