Она выбралась на полосу ледяной гальки, смешанной со снегом и песком. Юшидзу ощутил, как снег этот тает, смешиваясь с растекающейся кровью, и улыбнулся. Он понимал, что не признается ей, смотрящей так отчаянно, с таким ужасом, но… он давно не чувствовал себя так хорошо. Не год, не два, не несколько лет. Так хорошо ему было лишь в светлой западной гостиной дворца, той, что обставлялась для тайных разговоров с важными гостями, той, где они в шутку дрались с Никисиру, между делом решая свою судьбу на следующие пятнадцать лет. Сати на троне была такой хрупкой, потерянной, а он еще согнал ее и что-то такое ведь сказал…

«Не нужно, сестрица… нет. Словами все равно ни за что не расплатишься».

Неужели все правда, неужели с этого и началось?

Окида тронула дрожащими ледяными ладонями его лицо, наклонилась.

– Это ты? – прочитал он по губам. Образ двоился.

– Я. – Впрочем, он не был уверен, что сказал это, и видимо, не сказал, потому что она все повторяла и повторяла вопрос, пока Юшидзу не застонал: спину пронзила новая, вибрирующая боль, и он сразу все понял.

О нет.

Они все, все спустились сюда. Верные воины, не понимавшие ничего и пытавшиеся решить, на кого нападать; Никисиру, с такими пустыми глазами, что его хотелось встряхнуть; Асагао и Мэзеки… или, проклятье, кто-то из них распадался надвое? Племянник сделал несколько шагов вперед, но Кацуо в порванной, окровавленной канкоги удержал его за плечо, а этот его новый друг, растрепанный левобережный, похоже, брат Окиды, обратил на нее расширенные глаза.

Юшидзу ждал. Кто первым крикнет «Отойди от него»? Но все молчали, молчали и смотрели, возможно, потому что тоже чувствовали: они не одни.

– Я помогу тебе встать, – прошептала Окида, пытаясь закинуть его руку себе на плечо. – Ну же. Идем. Все позади.

Она не понимала. Наверное, океан оглушил ее. А ведь камни продолжали дрожать и петь.

Ее движения только сильнее тревожили раны и переломы, из груди вырвался хрип.

– Кацуо! – позвала Окида. – Я…

Юшидзу поймал его маленький шаг вперед. Кацуо смотрел пристально, выжидательно, казалось, вот-вот он сделает что-то… обыденное, например закурит или вытащит меч, чтобы милосердно добить. В глазах полыхнуло – с неба упала красная вспышка. Амидэри кружил там, но не спускался, крики его становились все тревожнее, все больше похожими на хищные, дикие.

Он-то чувствовал, он предупреждал.

Камни тряслись, каждая маленькая галька, каждый валун. Камни словно пели.

Кацуо и Асагао одновременно сделали еще по шагу. Окида смотрела на них, оставив попытки самой поднять Юшидзу. А он слышал крики в голове. И ощущал, как, сам не отдавая в том отчета, начинает вставать. Боль не уходила, но становилась неважной. Еще немного и…

– Я сдаюсь, слышишь? – отчетливо прохрипел он, переведя взгляд с Кацуо на брата. – Сдаюсь! Признаю поражение! Ты, ты должен править!

Каждая фраза звучала глуше, точно кто-то засыпал в горло землю пригоршнями. Юшидзу слышал это сам, слышал и ничего не мог сделать, тяжело было сидеть, упираясь ладонью в гальку, хотелось лечь снова, хотя Окида поддерживала его. Крик в голове стал таким оглушительным, кажется, там что-то лопнуло. Не кажется: из левого уха потекла кровь. К крику прибавился шум.

Но он успел. Цветные знаки в небе погасли. Значит… все.

Никисиру бросился к нему в тот же миг: что-то почувствовал. На его лице в бесконечном безумии сменялись непонимание, надежда, неверие, ужас, тоска. Тряслась челюсть, мотались на ветру грязные пряди. Шум убивал. Шум не давал дышать, обездвиживал, но Юшидзу все-таки нашел силы на самое важное – дернуться навстречу, резко вскинуть руку в запрещающем жесте, от которого брат замер, как если бы его ударили в грудь.