Прежде я жила в режиме настоящего времени — иду, беру, делаю. Человеку, который много врет, лучше жить в настоящем. Сказал, забыл, существуешь дальше. Прошлое касалось вещей — у книжной полки Мишиного дедушки было прошлое, у Музиного кокона из хлама было прошлое… Я жила в квартире, имеющей лишь настоящее, с настоящей свекровью и несовершенной диссертацией.

Теперь время разделилось, пронеслось надо мной и разломилось на части «с Викторией» и «после нее». Тоже сейчас, но уже в прошлом. Как раньше, уже не будет. Никогда. Это тоже новое слово. Как «было».

…До Текстильщиков Лев гнал, словно на пожар. Перебивая запах коньяка мятной жвачкой и не перебивая вопросами моих мыслей.

Поэтому я не плакала. Ушла в себя, в прошлое, и не плакала.

Потом мы приехали на место. Глазами сухими, горящими солью, я смотрела на Тошика и плакала сердцем, не надрывая его ушей. Я тоже страдала, но ему было хуже.

— Спасибо, что приехали, — сказал Тошик. — Сестры причитают, с ними тяжело… но одному… — Он прерывисто вздохнул. — Плохо мне, Сима. Ох, как плохо…

Худой и ширококостный, он переплел ноги, съежился на табурете, как сломался, и длинные пряди волос, которыми профессор маскировал лысину, болтались у лица серыми неряшливыми нитями. Впалые щеки серебрились щетиной, и весь вид Тошика словно кричал — так теперь будет всегда! Он ушел в свое горе и не хотел выбираться.

«Поехать завтра с ним на дачу? Поговорить с Антоном? Парню уже четырнадцать, он должен поддержать отца».

Лев ушел на балкон, и я очень удивилась, когда оттуда потянуло сигаретным дымом. Виктория не разрешала своему мужу курить в доме и всегда гоняла его на балкон. Видимо, Лев нашел сигареты Тошика и теперь отвлекается как может, тактично не принимая участия в разговоре.

— У Вики мизинец сломан. Представляешь, все в порядке, а мизинец сломан… Сердце и мизинец, — профессора заклинило на этих словах, и он повторил их раз пять.

— Она сломала его в падении? — спросил вернувшийся с балкона Лев.

— Не знаю, — Тошик пожал плечами. — В… морге… сказали, повреждение получено в момент смерти… палец даже не распух… Может быть, у нее от боли остановилось сердце? Вика упала… и умерла… — он поднял на нас выплаканные голубые глаза.

— Где нашли Викторию? — спросил Лев.

Казалось, вопросы отвлекают Тошика. Возвращают его ближе к времени, когда жена была жива.

— Рядом с подъездом. За лавочкой. Сосед с пятого этажа пошел провожать гостей… вышел… а Вика там… лежит, — Анатолий Карпович всхлипнул, махнул рукой, взял сигареты и вышел на балкон. Словно Виктория опять его заругает — нельзя курить в доме…

Над кухонным столом висит фотография — Виктория с маленьким Антоном на руках на фоне бревенчатых стен дачи. Лева долго всматривался в их лица.

— Мадонна с младенцем, — наконец сказал он. — У Виктории лицо, как на старинных иконах…

Я кивнула. Слегка вытянутое лицо подруги с огромными, печальными даже в улыбке глазами… Волосы она всегда стягивала на затылке, подчеркивая правильный овал и длинную стройную шею.

— Иконописный лик, — повторил Лева. — У моей тетушки, которая теперь Амбарцумян, было много старинных икон… Наследство бабушки.

Мы забивали время скупыми фразами. Лев не знал, куда деть руки, и вертел в пальцах кофейную ложечку. Я не знала, куда деть глаза, и старалась не смотреть на фотографию.

Тошик принес с балкона трехлитровую банку черносмородиновой наливки, без слов налил три рюмки, и мы не чокаясь выпили.