|
Однажды, когда ему было семнадцать и он учился в старшем классе школы, в винном магазине на Западной Семьдесят второй улице она обнаружила бутылку шампанского «Шово» 1940 года и купила ее, хотя пришлось выложить довольно большую сумму. Но ей показалось, что это знак свыше: последнее вино, которое сделали Мишель с Тео прежде, чем мир раскололся на части. Она и Селин – помогали делать вино, и Инес, открывая бутылку у себя в гостиной, ощущала, будто держит в дрожащих руках нечто, принадлежащее другой эпохе, другой реальности.
Она пила и репетировала, что скажет Давиду. Несмотря на то что урожай в 1940 году выдался скудный, пузырьки были мелкими и нежными, а вино – маслянистым, как бриошь, со свежими лимонными нотками и едва уловимыми оттенками карамели и мела. Превосходное шампанское, настоящий шедевр, ода земле, погребам и виноделам. Селин была права, когда говорила о вине этого года: им удалось создать из хаоса нечто прекрасное. Мишель бы им гордился. Наслаждаясь каждым глотком, она закрыла глаза и представила, как возвращается в Виль-Домманж и находит там Мишеля, работающего в погребах. Волосы поседели, лицо в морщинах. Он обнимет ее и скажет, что всегда знал, что все это было ошибкой и что он ее прощает. К тому времени, как Давид вернулся из школы, Инес была уже пьяна, но все равно попыталась открыть ему правду. – Вот кто ты, – сказала она заплетающимся языком, поднимая пустую бутылку, а он посмотрел на нее, и на его лице отразилось нечто среднее между жалостью и презрением. – Перестань на меня так смотреть. Я пытаюсь тебе сказать кое-что важное. Это вино сделал твой отец. Давид прищурился. – Мой отец был героем французского Сопротивления в Париже. – Эту историю она рассказывала ему тысячи раз, преувеличивая героизм Мишеля и переместив его в Париж, потому что была не в силах говорить с Давидом о Шампани. Конечно, проще было бы сделать отцом мальчика Эдуара Тьерри, мужа настоящей Эдит, но она и так нагородила слишком много лжи. – А теперь вдруг он превратился в винодела, мама? – Но он и был виноделом, – настаивала Инес. Слова не слушались ее, цеплялись друг за друга. – Всегда им был, mon ange! Он твой отец, а твоей настоящей матерью была женщина… – Ты пьяна, мама. Она попыталась встать, но не смогла и снова опустилась на мягкий диван. Голова раскалывалась. – Я просто пытаюсь рассказать тебе правду. – Прекрати, – крикнул он. Даже пьяная, она чувствовала его ярость. – Если ты не моя мать, значит, у меня никого нет, так? Значит, ты выпиваешь бутылку вина и пытаешься сообщить, что я не тот, кем всегда себя считал. Если ты хочешь мне что-то сказать, сделай это в трезвом виде. – Но… – попыталась возразить Инес, но Давид уже повернулся и пошел в свою комнату. На вторую попытку у нее не хватило смелости, хотя теперь она понимала, насколько легче примириться с собой, когда в организме присутствует алкоголь. Она пообещала себе, что все расскажет Давиду. Когда ему исполнится восемнадцать, потому что тогда он сможет официально унаследовать дом шампанских вин, что следовало из хитроумных договоров, которые составил Самуэль после того, как сумел отобрать управление бизнесом у поверенного по фамилии Годар. У Самуэля нашелся талантливый друг, который подделал или изменил дату в некоторых документах, и получилось, что Инес Шово незадолго до своей трагической гибели официально передала дом шампанских вин Шово своей подруге Эдит Тьерри. «Мне следовало бы стыдиться своего участия в мошенничестве, – однажды сказал ей Самуэль, пожимая плечами, – но закон в свое время не защитил ни меня, ни вас, правда? Поэтому вернуть то, что нам принадлежит, не зазорно». Самуэль учредил трастовый фонд для управления домом шампанских вин до тех пор, пока Инес не наберется храбрости сказать Давиду правду. |
