– Ты прав.

– Так что уходи, Инес. – Эдуар, казалось, совсем выбился из сил. – Возьми документы Эдит. Вы всегда были похожи, как сестры. Стань ею. Уважай ее имя. Постарайся стать хоть кем-то. И в любом случае позаботься о мальчике.

Инес посмотрела на Давида, который теперь играл с ее волосами и что-то лепетал на своем детском языке.

– Обещаю, – прошептала она.

– Хорошо. – Эдуар, казалось, хотел что-то добавить, но потом пристально посмотрел на Инес, повернулся и ушел, захлопнув за собой дверь. Инес знала, что больше его не увидит.

Несколько недель спустя Инес поселилась в Париже вместе с Давидом. Этот город она выбрала потому, что именно сюда привозили бывших узников концентрационных лагерей, и ей казалось, что она обязательно разыщет Селин среди тонкого ручейка призраков, возвращавшихся в столицу. Это была ее единственная надежда на отпущение грехов.

Два с половиной месяца она каждый день приходила в отель «Лютеция» на бульваре Распай в поисках любых свидетельств того, что Селин жива. И каждый день возвращалась домой с пустыми руками – в свою маленькую квартирку на улице Амели. Иногда она брала Давида и направлялась на восток, чтобы мальчик мог побегать среди цветов и зелени Люксембургского сада, а в остальные дни они гуляли в окрестностях здания с золоченым куполом, Дворца Инвалидов, где похоронен Наполеон. И каждый раз она рассказывала мальчику о его отце и матери, отважных героях Франции. Отец, говорила она, отправился в далекое путешествие и больше не вернется, но они ждут его маму, которая обязательно приедет.

Дни складывались в месяцы, и на третьей неделе августа Инес наконец встретила женщину с ввалившимися глазами, которая сказала, что видела Селин в Аушвице.

– Вы не знаете, она еще не вернулась? – спросила Инес, пересаживая Давида на другое колено и наклоняясь вперед. – Мы приходим сюда каждый день, но не можем ее найти.

Женщина была истощена до предела; редкие седые волосы висели клочьями, тело было прикрыто обносками.

– Мадам, – прохрипела женщина, – боюсь, ваша подруга не вернется.

У Инес перехватило дыхание. Она спустила Давида на пол, взяла за руку и шагнула вперед, словно хотела заслонить его своим телом. Теперь он уже понимал почти все, о чем говорили взрослые.

– Что вы хотите сказать? – прошептала Инес, не обращая внимания на кривляние и хихиканье Давида у нее за спиной.

Глаза женщины наполнились слезами, и она покачала головой:

– Какое-то время мы жили в одном бараке. Она из деревни рядом с Реймсом, да? Виль… как ее?

– Да, верно. Виль-Домманж.

– Голубушка, она умерла зимой, незадолго до освобождения. Кажется, это было на второй неделе января.

– Вы уверены? – Инес с усилием сглотнула, сражаясь с обрушившимся на нее чувством вины. – Ч-что… случилось?

– Туберкулез. По крайней мере, я так думаю. Вы же понимаете, что мы не могли пойти в больницу и узнать диагноз. – Она хрипло рассмеялась, потом всхлипнула. – В ночь, когда она умерла, шел снег, а она харкала кровью. Мы все знали, что это конец, и утром она уже была мертва.

– Но в списках умерших ее нет.

– Несколько недель перед освобождением в лагере царил хаос. Я уверена, нацисты больше занимались сокрытием своих преступлений, чем ведением документации.