– Это мой долг. – Голос Мишеля звучал тихо и уверенно. – Нас много – тех, кто на виду у властей выполняет все их требования, но ведет против них подпольную работу.

– Вы давно это делаете?

– Я хотел что-то делать с того дня, как немцы впервые появились в Виль-Домманже. Но поначалу было сложно наладить связи. Несколько человек здесь хорошо меня знают, однако и их доверие еще требовалось завоевать. – Мишель помедлил. – Этим, – он оглянулся на винтовки, – я занимаюсь несколько последних месяцев, с тех пор как один из руководителей подполья согласился с моим предложением использовать винные погреба для временного хранения боеприпасов.

Селин тяжело сглотнула:

– А для чего вы это показываете мне?

Он закрыл бочку, и в помещение словно вернулся воздух.

– Для того, Селин, чтобы вы понимали, что во Франции есть люди, которые борются с немцами. Что для вашего отца и других несчастных есть надежда.

– Но почему именно вы?

– Потому что я не могу сидеть сложа руки, когда рядом страдают ни в чем не повинные люди. – Он сделал шаг в сторону Селин, потом еще один, и она ощутила щекой тепло его дыхания. – Потому что война нас уничтожает. Потому что если мы не восстанем теперь против несправедливости, то в кого мы превратимся? Мы французы, Селин, а это значит, мы сражаемся за свободу. За равенство. За братство. Это у меня в крови. Я не могу иначе.

Селин не сводила с Мишеля глаз:

– Но если немцы вас найдут…

– Не найдут.

– Но если все-таки…

– Это риск, который я беру на себя. Я лишь хотел показать вам, что вы не одна.

Слезы жгли глаза Селин.

– А Инес знает?

– Да. – Мишель помедлил. – Это одна из причин, по которой я решил открыться и вам тоже. Она обнаружила меня прошлой ночью, и пришлось сказать ей правду.

– Боже мой, а с утра она уехала в Реймс…

– Она меня не выдаст, – твердо сказал Мишель.

Почему он так в этом уверен?

– А Тео?

– Нет, – Мишель нахмурился. – Я уже просил вас не делиться с ним новостью об отце. А сейчас должен просить, чтобы вы не говорили ему и о том, что только что видели. Он редко бывает в этой части погреба, бочки – забота по преимуществу ваша и Инес. Вряд ли он на них наткнется. Простите меня, пожалуйста, я понимаю, что эта просьба ставит вас в трудное положение.

– Но мне вы все-таки сказали?

– Вам, – Мишель внимательно посмотрел на нее, – я доверяю. Тео прекрасный винодел, но иногда мне кажется, он больше думает о профессиональном долге, чем о нравственном. Сейчас, когда идет война, мне, Селин, честно говоря, совершенно наплевать и на вкус нашего шампанского, и на возможную выручку от его продажи. Мне важно, чтобы люди пережили войну.

– Мне тоже.

– Тогда верьте мне.

На этот раз Селин сделала шаг в сторону Мишеля.

– Верю, – прошептала она. – Всегда верила.

Время, казалось, замедлилось, они наклонились друг к другу, но прежде чем их губы успели встретиться, Селин моргнула и резко отстранилась.

– Я… – начала было она.

– Простите, – Мишель быстро отступил на шаг. – Мне надо вернуться к делам. А вы поднимайтесь, пока Тео не спохватился.

– Да, хорошо. – Селин поколебалась. – Мишель!

– Да?

Селин была растеряна: она только что чуть не перешла черту, точку невозврата.