— Странно, что ты не влюбился там, внизу, в танцзале. — Монотонный шёпот Дюмаса был не лишён приятности.

Форт отхлебнул виски, звучно хохотнул.

— Я не ищу любви, амиго. Но развлечься всегда хорошо. Потанцевал с миленькой кореяночкой. Лет восемнадцать крохотульке. Я собирался показать ей свой двухдюймовый член.

— Двухдюймовый?

Форт хихикнул.

— Два дюйма от пола.

— Ясно.

— В общем, мы танцуем, и вдруг какой-то кореец подскакивает и утаскивает девчонку. Я хотел ему выдать, но вижу, с ним целая команда.

— Любишь ты усложнять себе жизнь.

Форт ухмыльнулся.

— Всех баб в мире не перетрахаешь, но попытаться-то можно. Ладно, давай говорить о деньгах, которые я заработаю. Я вижу, с тобой твой сраный пёс.

— У Оскара послезавтра день рождения. Ему будет четыре.

Форт фыркнул.

— Четыре года и три ноги. Лучше бы наоборот. Три года и четыре ноги, ты меня понимаешь?

— Суть понял.

Дюмас зажёг ещё одну «Лаки» и выдохнул дым в потолок. Глаза у него предельно сузились, на левом виске билась венка, и он кусал нижнюю губу большими желтоватыми зубами. Иисусе, если бы только у Форта были мозги. Дюмас шумно потянул носом, изобразил улыбку на лице и перевёл взгляд на Форта.

Смотрел он на него несколько секунд. Улыбка Дюмаса, прочно севшая на лицо, была ледяной. Немигающие глаза поблёскивали. Пальцы руки на доске для триктрака сжались в кулак, разжались, опять сжались.

Если бы Форт присматривался к Дюмасу, он бы заметил сигналы опасности. Но глаза за янтарными стёклами были закрыты, и он ничего не увидел. Он кокаина нюхнул не так давно, и душа его парила высоко-высоко. На кокаиновом облаке он не боялся явиться в присутствие господина Бена Дюмаса. Вообще же нельзя не опасаться человека, который не только убивает людей, но и однажды голыми руками задушил терьера, принадлежавшего торговцу наркотиками.

Форту нужны были деньги, кормить игрока в себе, иначе он бы в одном городе не остался с этим ледяным педиком, не то что в одной комнате. Натуральный факт — Дюмас просто не понимает, что такое быть человеком. У Дюмаса большая голова, люди говорили, чтобы подлости вместилось побольше. На улице его прозвали «Хичкоком»: все знали, что он полный психопат.

А самое страшное — его нельзя убить, потому что он уже мёртвый.

Открыв глаза, Форт посмотрел через плечо на стерео-комбайн, откуда по-прежнему лилась барочная музыка — старинная лютня.

— Не знаю, как ты называешь это дерьмо, но это не музыка. Настоящую музыку играют чёрные ребята.

Щёлкая пальцами и напевая что-то из Майкла Джексона, Форт поднялся — чуть покачиваясь и подошёл к бильярдному столу, на котором находился стерео-комбайн. Он не заметил, что пальто из викуньи соскользнуло с плеч и упало на пол.

Дюмас тоже встал. Загасив сигарету в пепельнице на мясницком чурбаке, он зевнул и потянулся. Потом взял доску для триктрака и последовал за Фортом к бильярдному столу. Когда Форт потянулся к ручке настройки, Дюмас поднял доску над головой и обрушил на руку Форта — предплечье сломалось.

Схватившись за руку, Форт с воплем упал на колени. Дюмас принялся бить его доской для триктрака по голове, спине и плечам, разрывая комбинезон острым концом доски. Форт сидел на полу, одной рукою цепляясь за бильярдный стол и призывая Иисуса. Его мольбы к Дюмасу прекратить избиение остались без ответа.

Хичкок бил его всерьёз. Никогда ещё Форта так не обрабатывали. Боль полыхала везде — в сломанной руке, плечах, даже в мозгу. Ему казалось, будто у него вырвали глаза. Он весь был в огне.

Хватит. Иисусе милостивый, не нужно больше. Он боролся за каждый вдох, а мозг сверлил весьма уместный и несколько запоздалый вопрос: Какого хрена он думал, что Дюмас ничего не узнает?

Как бы подчёркивая этот огромный вопросительный знак, Дюмас отшвырнул доску и стал бить Форта ногой в живот и рёбра.