Гаврила говорил с трудом, стараясь каждое слово произносить отчетливо и внятно, будто Касьян иноземец, едва владеющий белорусской речью.

Перебирая по крупу лошади, ощупывая ее, как это делают слепцы, трепетными руками, Гаврила приближался к Касьяну, одеревеневшему на передке телеги.

— Бог-то, вседержитель наш, он завсегда на стороне страждущих и невинно претерпевающих, — заученно продолжил Гаврила после паузы, и то, что он произносил эти слова священническим тоном, точно с амвона, было удивительно слышать Касьяну, давно ничего подобного не слышавшему. — Так-то вот, Касьян Изотыч.

Гаврила замолчал, то ли собираясь с силами, то ли пытаясь понять состояние Касьяна или ожидая от него хотя бы одного слова. Он всматривался в его лицо с таким пристальным вниманием, что и сам Касьян не мог отвести от Гаврилы взгляда и только часто-часто моргал безволосыми ресницами.

Но вот Гаврила что-то понял, на губах его появилась мягкая улыбка умудренного жизнью и страданиями человека.

— Да ты никак боишься меня, Касьян Изотыч? Эва как тебя перекосило-то! А ты не бойсь. Не бойсь. Я тебе плохого не сделаю. Раньше — да, раньше я только и думал: встречу тебя — убью или покалечу, чтоб знал ты, как оно бывает, когда не по-божески, когда вершится суд человеков от гордыни их, а не от божьего промыслу. Только не судья я тебе, Касьян Изотыч. Не дано мне такого права, чтоб судить тебя и других, которые ввергли меня в узилище. Но господь наш, Иисус Христос, все видит, все дела наши и помыслы, и на страшном суде каждый из нас будет держать ответ перед господом нашим, никто божьего суда не минет. И тебе божьего суда не миновать, и всем вам, кто по гордыне своей и недомыслию творят неправедное и по злому своему разумению отреклись от бога нашего, Иисуса Христа.

С этими словами Гаврила поднял руку и торжественно осенил Касьяна широким крестом, будто Касьян и не Касьян вовсе, а нечистая сила. Глаза Гаврилы при этом широко раскрылись и горели безумным огнем, на щеках появились красные пятна, грудь высоко вздымалась, словно он только что остановился после быстрого бега… дергающееся, как в падучей, лицо, черный провал рта, в котором медленно ворочался язык, выталкивая удивительные слова… — все это было странно, дико, но не таило в себе опасности.

Касьян шевельнулся, постепенно приходя в себя.

Слова Гаврилы не доходили до него. Это были совершенно пустые звуки, которые для Касьяна давно ничего не значили. Он уже, почитай, лет пять-шесть не крестил лба и не произносил молитв. Между тем никаких кар небесных на него не обрушивалось, а, наоборот, жизнь его, если рассудить здраво, все время шла как бы в гору, превратив его из простого рабочего в ответственного товарища, который сам может сделать много чего такого, если, конечно, захочет.

А Гаврила… он, видать, малость того — спятил и стал походить… даже и не на попа, а на местечкового юродивого, который еще в девятнадцатом году предсказывал конец света и приход Антихриста. Потом этого юродивого нашли убитым, но конец света так и не наступил. Юродивый вызывал у Касьяна жалость, смешанную с брезгливостью и презрением, но никак не страх.

Касьян перевел дух. До сих пор он дышал едва-едва, боясь шевельнуться и оторвать взгляд от Гаврилы, но вот он выпрямился и расправил затекшие плечи, подобрал челюсть, провел рукой по лицу, будто снимая с него прилипшую паутину. От его движений за пазухой забулькало, проявилась тяжесть револьвера в боковом кармане. Касьян наконец-то ощутил свое тело, свои руки, судорожно сжимающие вожжи и кнут. Он провел языком по губам, сглотнул слюну, вдруг обильно заполнившую рот.

Страх постепенно уходил из Касьяна, покидал его, освобождая душу из своего плена.