На слове коварная, так же как и обольстительная все взоры обратились к Золотинке, которая ожидала своей участи с петлей на шее.

— Клянусь Родом и Рожаницами, — воскликнул длинноносый немолодой скоморох из пришедших, — не было под луной более благочестивого, образованного, милосердного, скромного и обходительного юноши, чем Жулио. И вот — насмешка судьбы! — в облике уродливой обезьяны он представляет самого себя на подмостках балагана!

Обросший шерстью Жулио, не оглянувшись на рассказчика, ничем не понуждаемый, кроме собственного сердечного движения, достал из кармана красной курточки грязноватый платок и приложил к глазам.

— Семнадцать лет миновало, но душевная рана не заживает, — потрогав разбитую в кровь губу, подхватил рассказ первый из скоморохов, юноша в колпаке с бубенчиками. — Лживая, неверная жена околдовала царевича и превратила в чудовище. Отец, нечестивый государь Джунгарии, устыдившись сына-обезьяны, выгнал его из родного дворца за пределы подвластных земель. Какими словами описать страдания скромного и благонравного юноши? Как выразить защемившую сердце боль?

поет народ.

Так поет народ. Преступная жена! Безжалостный отец! Испорченные нравы! Кровосмесительная связь! Не успел околдованный царевич покинуть дворец, собственные собаки загнали его на дерево под окнами собственных покоев, а нечестивый отец уже вошел к своей юной снохе. В народе справедливо заклеймили таких людей крепким словом снохач!

Рыдания сотрясали Жулио, он согнулся, скрывая от людей нечеловеческое лицо.

— У Жулио, этого чистого помыслами и душой, благородного и мягкого в обращении юноши, была сестренка Жулиета. Как часто, уязвленный холодностью молодой жены, привязчивый юноша прижимал к груди эту невинную сиротку одного году от роду, заброшенную всеми после смерти матери! Какими солеными слезами орошал он ее златокудрую головку! Какими горькими словами, не находя нигде утешения, изливал он смышленому младенцу свою тоску и сердечное томление! Но и это невинное создание, последнее утешение царевича, мешало его жестокосердной и ревнивой жене. Обратив Жулио в обезьяну, волшебница стакалась со своим сообщником, старым, выжившим из ума царем, и велела слугам посадить крошку в сундук, чтобы заморить ее голодом.

Не сдерживая больше порыва, непроизвольно выдавая мысль свою и побуждение, шут показал на Золотинку и снова все на нее уставились — в обалдении. Обезьяна, убрав платок, утирала глаза рукой и горько вздыхала — тягостные воспоминания, должно быть, мешали ей следить за ходом событий, она не успела еще понять, что нашла сестру.

— Но Жулио, обездоленный Жулио ничего не знал о судьбе своей маленькой сестренки. Ничего! Жулио! — откровенно волнуясь, шут обратился к ничего не подозревающей обезьяне. — Подними голову, Жулио! Утри слезы! Не время плакать! Быть может, слуги жестокой волшебницы сжались над малюткой, твоей сестрой, и вместо того, чтобы погубить ее, пустили сундук на волю волн? Быть может, сестренка твоя жива? — подступив к бочке, шут легонько тронул Золотинкину щиколотку.

Люди, вся тысячная громада, затаили дыхание в предчувствии чего-то невероятного и трогательного, даже на задах плотно сбившейся толпы перестали шуметь и переспрашивать. Кто недослышал и недопонял и тот замолк, проникнувшись общим настроением.

— Посмотри внимательно! — Высоко взлетевший голос шута, казалось, вот-вот сорвется. — Пусть не смущает тебя неподобающий наряд царевны, судьба ее сложилась так же прихотливо, как твоя.