Круг восстановился. Долго и невразумительно, прикрывая ладонью красное ухо, разглагольствовал тонконогий человечек Ананья. Он стоял близко от бочки и временами косил на Золотинку мертвящий взгляд… холодные прищуренные глаза, лягушачьи губы. Золотинка переставала понимать, что он говорит, хотя Ананья, часто поминая конюшего Рукосила, выступал как бы в защиту Золотинки и уговаривал круг не торопится с выводами. Слушали его плохо и скоро начали прерывать речь выкриками и свистом.

Возбужденный, распаленный страстями круг трудно было унять рассудительными речами. Чем больше Ананья тянул и мямлил, тем большее нетерпение выказывала толпа, в которой вызревало роковое для Золотинки единодушие.

Ананья удалился, замолкнув на полуслове, словно ему было лень заканчивать. Ту же унылую тягомотину продолжал мессалонский вельможа из рода санторинов Иларио Санторин. Поседелый безбородый старец в обтянутой на брюшке, кургузой курточке, вышел на середину майдана, чтобы заверить круг, что мессалонская сторона совершенно удовлетворена полученными прежде и теперь разъяснениями конюшего Рукосила. В кругу выкрикивали что-то не весьма почтительное по отношению к мессалонской стороне, но важный старец имел спасительную возможность не понимать. Медлительность его удваивал переводчик. Мы требуем полного оправдания девицы, объявившей себя наследницей рода Санторинов, — заявил Иларио. Золотинка вздрогнула. Или полной ее казни. И опять мурашки бежали у нее вдоль позвоночника. Что он имел в виду под полной казнью? Ибо недостаток полного оправдания (так выражался переводчик из мессалонов) влечет за собой признание самозванства с помощью чернокнижного волшебства. Мы же со своей стороны не видим никаких препятствий для казни, объявил на своем изуверской языке переводчик. Оглушенная Золотинка плохо разумела, что толковал еще Иларио о намерениях мессалонов покинуть страну и расторгнуть брачный договор принцессы Нуты, если княжич Юлий не воссядет на престол законным образом.

Они ушли сразу. Когда Иларио кончил, двести или триста человек начали выбираться вон, круг выпустил чужеземцев и сомкнулся. Уставшая от долгих разговоров толпа разнузданно гудела.

Оказалось, что пришла пора говорить Золотинке.

Но что-то нехорошо шуршит в ветвях дуба. Среди вытянувшихся на цыпочки, чутко наклонивших голову мертвецов, неподвижных в своей нездешней сосредоточенности, карабкается по суку неуклюжий человек. Он тащит в левой руке моток веревки.

Задравши голову, Золотинка смотрит вместо того, чтобы говорить. Да и всем любопытно.

Человеку с веревкой неловко на высоко простертом суку, он ползет медленно и боязливо. Наконец со всеми предосторожностями усаживается верхом, спустивши ноги, и принимается за дело.

Но что он там путает? думает Золотинка. Что за безобразный узел? Там нужен простой штык. А еще лучше штык рыбацкий, которым вяжут конец в скобы якорей, — надежней всего. А удавку пропустить через беседочный, чтобы можно было потом развязать. Развяза-ать… Потом.

Золотинку обливает холодом, дыхание перехвачено, она едва находит силы вздохнуть.

Возня на суку возбуждает общее внимание, никто не торопит Золотинку, хотя она стоит зря и время идет.

Внезапно спохватившись, Золотинка требует, чтобы круг вызвал свидетелем конюшенного боярина Рукосила.

Это невозможно.

Тогда она просит, чтобы ей объяснили, в чем она виновата.

Старшина объясняет.

Золотинка слушает, напряженно закусив губу, но все равно не может запомнить.

Все совсем не так, говорит она. Как же я могу объяснить, когда все не так! Письмо принцессы Нилло! Я услышала о нем в первый раз от конюшего Рукосила. Если кто его подделал, так Рукосил. Спросите Рукосила.

— А по воде тоже Рукосил бегал? — кричат моряки с «Фазана».