Слишком подходящее.

Каватина сотворила заклинание обнаружения над полым стволом и получила результат, которого ожидала: никакого зла внутри не было. Она расширила поиск, исследуя лес вокруг, танцуя в воздухе и чертя мечом круг. Ничего. Песнь воздуха была чиста и сладкозвучна, без примеси зла.

Существо исчезло.

Стоп — какая-то диссонирующая нота донеслась из самого кокона. На мгновение Каватине подумалось, не оказалось ли существо даже умнее, чем она думала, не запечатало ли оно себя в одном из своих собственных коконов как сюрприз для преследователя, но аура, которую обнаружила молитва Каватины, была слабой, почти угасающей.

Она опустилась на землю рядом с коконом. Кто бы ни находился там внутри, он был еще жив. Едва-едва. Она видела, как жертва слабо барахтается между клейкими нитями. Вот что-то выпятилось — локоть? Из тугого шелковистого кокона донесся судорожный вздох, там кто-то пытался дышать.

Поведя мечом, Каватина разрезала кокон в том месте, где должно было находиться лицо. Острие клинка зацепилось за что-то, вытащив это через отверстие. Черная маска. Покачиваясь, она спланировала на землю и лежала неподвижно, но эта маска завладела вниманием Каватины куда сильнее, чем судорожные вздохи, доносившиеся из дыры, прорубленной ею в коконе. Что-то в этом клочке черной ткани было не так, и это внушало куда большее беспокойство, чем тот простой факт, что маска — это священный символ бога, являющегося одним из главных врагов Эйлистри.

Маска была живая. Каватина чувствовала, как она кричит. Она слышала это самым уголком сознания — как звук, который способен разрушить кристалл.

С этим она разберется чуть позже. Теперь же внутри кокона находилась жертва. Глаза ее по-прежнему были залеплены толстым слоем липкого шелка, но рот двигался. Губы скривились от муки, обнажив зубы, сквозь которые она выталкивала слова богохульственной молитвы, прося Господина В Маске исцелить ее, вывести яд из ее тела.

Каватина протянула руку и пальцами сжала губы пленника, прежде чем он успел закончить молитву. Мужчина, оказавшийся внутри кокона, отчаянно забился, но единственным результатом этого было слабое покачивание свертка из клейких нитей.

— Сегодня никаких молитв Варауну, — сказала Каватина, — по крайней мере, пока жрица Эйлистри держит твой рот на замке.

Из-за сомкнутых губ донесся приглушенный вопль ярости. Каватина держала их так, что уголки верхней губы могли немного приподниматься. Мужчина пыхтел сквозь эти крохотные щели, точно лошадь, проскакавшая галопом целую лигу.

— Ты вот-вот умрешь, — сказала ему Каватина. — У тебя уже начинают сереть губы. Скоро ты будешь со своим богом, но я хотела бы знать: понимаешь ли ты, что все, чему тебя учили, — ложь? Хоть Вараун и утверждает, что хочет низвергнуть Ллос, но правда в том, что он существует лишь с ее дозволения. Независимость, о которой он болтает, — вранье.

Голова мужчины внутри кокона чуть шевельнулась взад и вперед — едва заметное покачивание. Он отказывался слушать, верить.

— Элланиаф — это не спасение, это тюрьма, — продолжала Каватина. — Иначе почему бы он располагался на Колофисе, четвертом слое Уровня Изгнания? Вы, стремящиеся присоединиться к своему богу, такие же рабы Паучьей Королевы, как сам Вараун. Из всех темных богов — Варауна, Кайрансали и Селветарма — лишь Эйлистри дает какую-то надежду на избавление от зла, которое сплетает Ллос, или надежду на истинное вознаграждение.

Она помолчала, давая ему подумать, потом добавила:

— Тебе нет необходимости умирать. Эйлистри может вывести яд из твоего тела, если только ты примешь ее.