— Алло-алло, — сказал Уиллистон.

— Привет, Стэн, как вы там?

— Все отлично.

— Вы насчет Олби? — Левенталь знал прекрасно, что меньше всего Уиллистон обрадуется такой прямоте; Уиллистон предпочитает экивоки. Но идти у него на поводу?

Тот не сразу ответил.

— Так как же?

— Ну, наверно. Ну да, — выдавил из себя Уиллистон. — Я подумал, может, вы его видели.

— О, видел я его. Он наведывается. Собственно говоря, вчера вечером заскочил; говорит, согнали с квартиры. Я его приютил. Он остался ночевать.

— Согнали? — Недоверие в голосе.

— В чем дело? Думаете, я пережимаю? Вы его не видели. Один взгляд — и это бы вам не показалось таким немыслимым.

— Что он думает делать дальше?

— Спросили бы что-нибудь полегче! Да он, наверно, и сам не ответит. Если честно, он, по-моему, болен. Что-то с ним не то.

Уиллистон, кажется, раздумывал; долго не отвечал. Потом сказал:

— Дал он вам какую-то информацию — что у него на уме?

— Чересчур богатую информацию. Ничего определенного я не мог из него выудить. В том-то и дело. — Вынул ногу из ящика, положил на стол, обеими руками обхватив телефон. — Вы бы его послушали; в два счета бы поняли, что с ним что-то не то.

Голос Уиллистона вернулся со снисходительным хмыканьем.

«Успокаивает меня. — Левенталь совсем упал духом. — Думает, я накручиваю, хочет меня отвлечь, голову задурить».

— Ну, ведь не так уж дела плохи, а? — сказал Уиллистон.

— Дела очень даже плохи. Вы себе даже не представляете, до какой степени. Говорю же вам, вы его не видели, не слышали, что он несет. Ну да, я сорвался с этим Редигером, знаю, и вообще все как-то пошло не туда. Я не стану вилять и выкручиваться, хотя мог бы, если бы захотел. Но послушайте, вы же понятия не имеете, на что он теперь похож. Может, перво-наперво надо его куда-то пристроить. Станет он работать, нет, это уж другая песня. Может, он работать не хочет. Не могу вам сказать. Он хочет сразу всё, но небось не ударит палец о палец. Театр мне устраивает.

Он осекся и думал мрачно: «Я ему вправлю мозги, хочет он того или нет».

— Слушайте, это же просто мальчишество, — сказал Уиллистон. И невозможно было решить, кому именно мальчишество тут приписывалось.

Левенталь нащупывал слова, насилуя себя, с трудом покоряясь необходимости тянуть этот разговор. Никакого же толку, только лишняя головная боль.

— Ну, так, может, у вас есть конструктивное предложение, Стэн?

— Я сказал, сделаю все, что смогу. — Решил, кажется, что его в чем-то обвиняют.

— В конце концов, я как бы его враг. Вы же его друг.

Что он там говорил, Левенталь не расслышал. Уловил только «практический шаг» и понял, что Уиллистон недоволен тем, как разговор повернулся.

— Ну конечно, я целиком за практические шаги, — он ответил. Но едва произнес эти слова, понял, что их с Уиллистоном занесло дальше, чем когда-нибудь, безнадежно далеко от реального выхода. По ту сторону провода «практический шаг» был достаточно шаток, тонул в тумане, но, когда Левенталь пробовал его приложить к Олби, он окончательно растворялся в нелепице. Для него лично практический шаг был один — избавиться от этого типа, но Уиллистон, конечно, имел в виду совершенно другое. — Ну так вы и подумайте, — сказал он, — вы ведь его знаете. Может, сообразите, на чем бы он мог успокоиться.

— Есть же у него какие-то виды. Если бы я с ним поговорил, я бы понял.

— Но как вы это себе представляете? Он не хочет, чтоб вы вообще о нем знали.