— Вы порядок строф путаете, — бросила Марина, решив быть естественной и беззаботной.

Он вдруг вернулся в комнату, заметно обрадованный:

— Да, правда? Извините меня… Я был уверен, что стихи умерли… а значит, я имею право на вольное с ними обращение…

Движения его были порывисты и, такое впечатление, плохо контролируемы. И вообще, слишком много он совершал движений — с явным избытком.

— Так и есть, — сказала Марина. — Эти конкретные стихи умерли, и вы имеете на них полное право.

— Но вы же их знаете, помните. И сколько ни будете стараться — ничего из себя не выгоните. Значит, они все-таки живы… Не знаю, не уверен, что я имею хоть какое-то право… Там есть еще замечательные строки: «…Лишь как себя могу любить другого, лишь как его — себя любить могу.…» Это про меня.

Про меня тоже, подумала Марина отстраненно. Она поинтересовалась:

— Вам нравится авторская песня?

— Не то чтобы нравится… Просто когда один из авторов положил свой «Город золотой» на музыку Франческо Кано́ва, я заинтересовался бардами. Но это неважно. Спасибо вам… Если стихи живы — значит, мы не в Аду…

Помолчали.

— А так, без стихов — это не понятно? — осторожно спросила Марина.

Рискуешь, дура! С маниакальным убийцей, страдающим религиозным бредом, вести дискуссии про Ад — плохой симптом…

— Ад не знает стихов. Не та эстетика. Истязания — это проза, в них нет красоты.

— Наоборот, там только стихами и говорят… По-итальянски. Читали Данте?

— Только в переводе… Я тоже думал до какого-то момента, что Ад — это вымысел, продукт писательского воображения. И вдруг оказалось, что он на Земле… И мы терзаем друг друга с таким упоением… Это и есть расплата за грехи. Которую люди не осознают…

Повисла пауза.

— Не, не сходится, — сказала Марина. — В Аду платят не люди, а их души. А души никого терзать не могут. Терзают черти.

Беспрерывное движение в комнате вдруг остановилось. Маньяк застыл в нелепой позе. Задумался. Сел на табурет напротив кровати, напряженно глядя в пол.

— Так что мы не в Аду, — подытожила Марина. — Мы просто в жопе… Но это, по-моему, гораздо лучше.

— Внутри нас соседствуют и души, и черти, — медленно заговорил он. — Очень благополучно соседствуют. Я однажды понял, как сам терзал других людей… но я ли это был, вот вопрос…

— И что же помогло понять?

— Меня переводили из Круга в Круг… Мне показывали мою жизнь… И оказалось, что платят за все. Я думал, что любил людей… и детишек моих… но это не помешало мне мучить их. В конечном счете — закончилось смертью. Их — и моей…

Марина слушала, затаив дыхание. Смотрела на одежду мужчины (джинсы, свитер, кеды) и думала: с кого он их снял? Жив ли этот бедолага?

Он словно почувствовал ее состояние.

— Нет, я никого не резал и на дыбу не вздергивал, — он криво усмехнулся. — И несчастных по темницам не расстреливал. Все, что я говорю — фигуры речи, не более. Зря вы меня так боитесь. Вы ведь меня боитесь, правда?

— Зачем вы все это нарубили? — спросила она, показав овощи в мисочках и тазиках.

Он встал и заходил по комнате.

— Это я нашел способ разряжаться. Вчера не догадался, с топором все чудил, вещи портил… А сейчас — гораздо легче. Хотя таблетки уже закончили действовать.

Человек ходил кругами, все убыстряясь; одинокая табуретка была его центром… Что за таблетки, подумала Марина.